4. Борьба за идеалы русской православной культуры борьба за религиозные идеалы православия XVII века

Разгоревшийся в религиозной живописи спор велся не по поводу каноничности отдельных ее произведений, а по поводу иконописного идеала в целом.

Защитники старого иконописного идеала со всем религиозным темпераментом обрушивались на то, что имело хотя бы малейшее отношение к обмирщению живописи. «По попущению божию, — писал, например, протопоп Аввакум (1620/21–1682 гг.), — умножися в нашей русской земли иконнаго письма неподобнаго изуграфы. Пишут от чина меньшаго, а велиции власти соблаговоляют им, и все грядут в пропасть погибели, друг за друга уцепившеся, пишут Спасов образ Еммануила, лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя, и весь яко немчин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано. А то все писано по плотскому умыслу, понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя... Вот, иконники учнут Христа в рожестве с бородою писать... А богородицу чревату в благовещении, яко же и фрязи поганыя. А Христа на кресте раздутова: толстехунек миленький стоит, и ноги те у него, что стульчики... А Николе Чюдотворцу имя (дали) немецкое: Николай. В немцах немчин был Николай, а при апостолех еретик был Николай; а во святых нет нигде Николая...» «Ох, ох, бедныя! Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступков и обычаев!» «А все то кобель борзой Никон, враг, умыслил, будто живыя писать, устрояет все по-фряжскому, сиречь по (294) неметцкому». И «Никола Чудотворец терпит, а мы немощни: хотя бы одному кобелю голову ту назад рожею заворотил, да пускай бы по Москве той так ходил».

С не меньшей страстностью защищался в тот же период и новый художественный идеал. Один из его тогдашних защитников, Иосиф Владимиров, друг и единомышленник Симона Ушакова (1626–1686 гг.), которого спустя два века с легкой руки знаменитого русского искусствоведа И. Грабаря (1871–1960 гг.) назвали злым гением русской иконописи, в ответ на обвинения сербского архидиакона Иоанна Плешковича, решительного поборника старины, писал, например, следующее. «Неужели ты скажешь, что только одним русским дано писать иконы и только одному русскому иконописанию поклоняться, а из прочих земель не принимать и не поклоняться? Ты только так мудрствуешь, а если хочешь разуметь, то знай, что в иностранных землях такой стяжательный нрав... к премудрому живописанию, что не только Христов или богородичен образ на стенах и на досках, подобно живым, пишут и на листах печатают искусно, но и земных царей своих портреты... Если есть что хорошее у иноверцев, не подлежит то ругать...». Продолжая свою мысль, он утверждает далее, что нельзя писать Христа, богоматерь и всех святых изможденными, старообразными, темноликими, как это делалось в прежние времена, ибо безобразие их изображений оскорбляет благочестивые чувства, а главное, не соответствует действительности: ведь и святые подвижники знали пору цветущей юности, а о многих прямо говорится, что обликом они были светозарно прекрасны. И выходит, по его мнению, что искусство вовсе не следует за древними обычаями иконописцев. Хотя древнее искусство и опирается на иконописные подлинники (и в этом есть свое достоинство), но теперь нельзя ответить, какие из подлинников являются истинными, а какие — сомнительными, поэтому оценить искусство может только жизнь. А жизнь удовлетворится лишь тем, что в ней увидит и услышит сам художник, что начертает в своих образах, согласно собственному видению и слуху.

Известно, что спор тогда выиграли сторонники нового церковного идеала. Как бы ни были трудны законы обмирщенной живописи, но русские иконописцы их все-таки освоили и с помощью главной своей наставницы — европейской черно-белой гравюры — победили. Именно гравюра учила новых художников прямой перспективе, построению пространственной глубины иконной доски, расчету пропорций человеческой фигуры и сложных ракурсов ее движения; именно она получила наибольшее распространение в русском образованном обществе и быстрее всех отвоевывала место на стенах боярских дворцов и царских кабинетов. Первые русские художники, представлявшие новые веяния, были тогда больше граверами, чем собственно живописцами, и по этой причине уступали в живописном отношении своим непосредственным предшественникам — иконописцам XV–XVI веков. Оперируя линиями, гравюра овладевала пространством, давая ему первые объемы, и этими объемами разрушала те законы, по которым оно было построено в эпоху плоскостной живописи, основанной на обратной перспективе. В этом и состояла суть сближения нового религиозного искусства с жизнью. В Западной Европе это (295) сближение происходило еще с конца XII века, гораздо раньше, чем на Руси. К XVI веку, веку Высокого Возрождения, европейская художественная культура выработала систему новых изобразительно-выразительных средств, способных передать свойства реального (а не божественного) мира. Архитектура, музыка, литература, живопись стали ориентироваться на изображение личности нового типа — сильной, свободной от церковной регламентации, универсально разносторонней. В свою очередь, русские изографы уже давно ощущали потребность в изменении отношений, сложившихся между искусством и действительностью, но это ощущение было достаточно смутным. И только теперь, когда действительность, наконец, пришла в соответствие с новым духовным опытом, русские иконописцы, почувствовав острую необходимость в освоении художественного опыта светской культуры, начали знакомиться с чуждой им прежде живописью. С этого же момента появились на Руси иноземные художники, специально приглашенные для обучения, и русские иконописцы постигали тонкости новой эстетической системы, не страшась того, что будущие потомки назовут их в конце концов «злыми гениями русской иконописи». (296)

Ткачев В.С., Ткачева М.Л. Специфика духовной

культуры России (на примере религиозного

искусства) / Философия: Учеб. пособие / Под общ.

ред. Б. А. Кислова, В.А. Туева, М.Л. Ткачевой. –

Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2004. – С. 294-296.

В религиозном сознании центральное место занимают вопросы благочестия, определяющиеся тремя моментами: отношением к священным текстам, взаимоотношением светской и духовной власти, отношением к инакомыслию и способам его преодоления. Церковное благочестие того времени усматривало высшую цель в охранении своих правил и норм. Священный текст — это молитвенная формула, в которой любое изменение рассматривалось как средство лишения ее магической силы; поэтому заботы о чистоте формулы должны были сделаться предметом особого внимания ревнителей старины. Они оформились в виде отношения к книжным исправлениям. При сличении рукописных и печатных священных текстов были обнаружены многочисленные разночтения и вставки, признанные исконной принадлежностью древнего православия и соответствовавшие русским национально-обрядовым особенностям. Следовало ли делать исправления в соответствии с греческими оригиналами или оставить все «по старине»?

Едва став в 1652 году патриархом, Никон (1605–1681 гг.), почувствовавший неизбежность реформ, резко выступил против ревнителей. «Я хоть и русский, и сын (296) русского, но вера моя и убеждения — греческие», — решительно заявляет он на соборе 1656 г. Решив исправить русские церковные книги по греческим оригиналам, привести в полное соответствие русские обряды с современными греческими, Никон идет еще дальше. Он переносит в русскую церковь греческие амвоны, греческий архиерейский посох, греческие клобуки и мантии, греческие церковные напевы, принимает греческих живописцев, строит монастыри по греческому образцу, выдвигает на первый план греческий авторитет, отдавая ему преимущество перед вековой русской стариной.

А его друг протопоп Аввакум, тоже почувствовавший дух реформ, отшатнулся от них, сделавшись еще более ярым приверженцем любимой им старины. Прежде, в XVI веке, воевали ученый Максим Грек (1480–1556 гг.) и русский митрополит Даниил (1522–1539 гг.), глава иосифлян после смерти И. Волоцкого (1515 г.). В этой борьбе второй играл роль обвинителя, а первый — обвиняемого. В XVII веке, спустя более сотни лет те, кто раньше принадлежал к обвиняемым, стали обвинителями.

Когда Максим Грек, принявшийся исправлять богослужебные книги по поручению Василия III, приказывал зачеркнуть слово или строку из молитвенной формулы, его подручных пробирала «великая дрожь», ведь в их сознании еще жила идея неприкосновенности веры, поддерживаемая патриархом Даниилом. Теперь исправления требовал сам патриарх, и православные вынуждены были делать свой выбор между верой отцов и послушанием новой церковной власти.

И люди сделали выбор. Заметим, что среди верующих, яростно боровшихся друг с другом за правду, не было людей умственно ограниченных, что в их среде насчитывалось немало талантливых проповедников религиозной идеи. Один из сторонников национального благочестия Стефан Вонифатьев, например, был царским духовником. Его единомышленник Иван Неронов (1591–1670 гг.) вел проповеди с таким успехом, что церковь не вмещала всех, кто желал его слушать. Говорят, что во время его служб народ частенько толпился на паперти; а желая увидеть его, многие взбирались на окна; были даже случаи, когда паства плакала, и сам проповедник едва мог говорить от рыданий. Но не таланты определяли тогда судьбу ревнителей старины и почитателей нового, хотя личным ее вариантом каждый распорядился по-своему. Одни замолчали, успев приникнуть к сторонникам обновленной веры, а другие — когда выяснили полную безнадежность положения ревнителей старины. Третьи смирились и этим самым санкционировали не только собор (1658 г.), на котором официально осудили древних благочестивцев, но и проклятие восточных патриархов, посланного в адрес старообрядцев (1659 г.). Монахи Соловецкого монастыря отказались принять новые еретические книги и около восьми лет с оружием в руках обреченно защищали древнюю культуру. Естественно, что они были наказаны. Их вождей, в том числе Аввакума (1681 г.), беспощадно жгли на кострах великой религиозной битвы, а многие из старообрядцев сами сжигали себя, чтобы и таким способом доказывать силу своей уходящей правды. В той же битве лишился патриаршего сана и Никон. В 1658 году он покинул Москву, а спустя 8 лет (297) томительного ожидания своей участи, в 1666 году был сослан простым монахом в отдаленный монастырь. Симон Ушаков — идеолог обмирщенной иконописи — до самой смерти возглавлял Иконописную палату, однако был предан анафеме ревнителями старого благочестия, а от потомков получил имя «злого гения русской иконописи». Но как бы ни складывалась их судьба, как бы по-разному ни оценило их выбор общество, дело они свое сделали. Все они — и единомышленники, и враги — лишь подвели черту под старым временем, лишь занесли «ногу» над новым временем, так и не открыв его. Более того, своим ожесточенным противостоянием друг другу они окончательно подорвали идейное влияние церковной культуры.

Когда наступил поставивший новые задачи XVIII век, церковная культура оказалась настолько слабой, что не сумела даже за них взяться. Их решала уже совсем другая культура — светская. Это касается и художественной деятельности. К тому времени старые иконы из-за их технических особенностей почернели и стали почти неразличимы под слоем потерявшей прозрачность олифы (или многократно поновлялись, то есть дописывались или даже переписывались полностью), а вновь написанные стали похожи на привычные нам реалистические картины. Утвердились новые принципы архитектуры; на первое место выдвинулось строительство гражданских сооружений, существенно изменивших стилистику архитектуры храмовой. Увеличивается количество книг светского содержания; под их влиянием модернизируется корпус священных и богослужебных текстов. Только кропотливая реставрационная работа и расчистки начала XX века позволили увидеть истинное художественное качество древнерусского искусства, его уникальность; показали значение религиозного искусства как моделирующего фактора средневековой культуры. (298)

Ткачев В.С., Ткачева М.Л. Специфика духовной

культуры России (на примере религиозного

искусства) / Философия: Учеб. пособие / Под общ.

ред. Б. А. Кислова, В.А. Туева, М.Л. Ткачевой. –

Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2004. – С. 294-298.