9 6 Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат

ее внутреннем устройстве) обязательно должна сохраняться преемственность, но когда все же затевают новую политику, следует быть готовым к тому, чтобы отстаивать свои позиции и отвечать за последствия. Старая монархия во Франции проделала этот опыт в XVIII веке при крушении союзов. Или вот более свежий пример. Колониальная политика предпо­лагает наличие морской политики и тем самым ведет к союзу или вражде с морскими державами. Стало быть, император Вильгельм II рассуждал вполне логично, когда, проводя свою колониальную политику, говорил, что будущее Германии — на море; вопрос лишь в том, осознавали ли в Берлине, как это может отразиться на традиционных отношениях между Гер­манией и Англией.

Но вернемся к дипломату. Он должен, разумеется, стре­миться к успеху, но будет благоразумно с его стороны, если он постарается избежать при этом излишнего шума. Успех иног­да причиняет неудобства. Нет ничего опаснее, чем задевать самолюбие противника, и прочен лишь тот успех, который приемлем для обеих сторон. Посол должен уметь отступать на второй план. Правительство, при котором он аккредитован, оценит его сдержанность, а его собственное правительство будет ему, может быть, еще более признательно. В скромности заключена большая сила.

Наконец, необходимо, чтобы он остерегался всякой горяч­ности. Дипломатический представитель, не умеющий владеть собой, дает своим противникам неоценимое преимущество. Нужно ли напоминать то, чему мы были свидетелями в 1914 году? Я всегда высоко ценил сдержанность в выражениях, отличавшую имперского канцлера г-на фон Бетманн-Гольвега. Однако накануне войны*, под сильным впечатлением от не­ожиданного для него выступления Англии на нашей стороне, он в разговоре с сэром Эдуардом Гошеном обозвал клочком бумаги подписанный Пруссией договор, который гарантиро­вал Бельгии ее нейтралитет*; очевидно, он не смог справиться

со своим волнением, и, если мерить на весах истории, это выражение «клочок бумаги» легло на его страну тяжким грузом.

Теобальд фон Бетманн-Гольвег

Иногда посол может очу­титься в затруднительном положении, но именно тогда ему нужно особенно хорошо владеть собой. Один старин­ный испанский автор* рас­сказывает по этому поводу о блестящей реплике посла Филиппа III при французском дворе. Однажды дон Педро де Толедо (так звали посла) беседовал в Лувре с королем Генрихом IV. Король, кото­рый порой обсуждал государственные дела в несколько раз­вязном тоне и не забывал, что является королем Наваррским, заговорил о своих правах на испанскую Наварру*. Когда посол стал возражать, король ответил: «Ваши доводы великолепны и сохранят свою силу до тех пор, пока я не окажусь в Памплоне; вот тогда мы и посмотрим, кто возьмется защищать ее от меня». При этих словах дон Педро поднялся и поспешно направился к двери. «Куда это вы так заторопились?» — крикнул ему вслед король. «Ах, государь, — ответил посол, — я ухожу, чтобы встре­тить Ваше Величество в Памплоне и оказать Вам достойный прием». Генрих IV рассмеялся, и с тех пор вопрос о Памплоне больше не поднимался.

Не знаю, можно ли в наше время часто наблюдать подобную беседу между государем и послом, когда их страны находятся в почти враждебных отношениях. В XVI веке в отношениях между государствами было, правда, меньше сентименталь-

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат

ности, чем теперь, но зато больше простоты, добродушия и, в сущности, больше взаимного уважения.

В настоящее время из всех особенностей дипломатической жизни более всего публику поражают дружеские и часто даже сердечные отношения между дипломатами разных стран, что рождает среди них, если тому не препятствуют политика и ура-патриотизм, своего рода корпоративный, а иной раз и то­варищеский дух. Те, кто этому удивляется, не имеют понятия, что значит в течение долгих лет оставаться за границей, в уеди­нении, вдали от дома. Молодые люди, которые посвящают себя дипломатической карьере и в течение всей жизни расстаются и вновь встречаются в различных мировых столицах, пережи­вают порой одни и те же приключения, одинаковыми темпами продвигаются по служебной лестнице, не могут не испытывать удовольствия при встрече. Лично я по своему опыту знаю, сколь полезны были мне добрые отношения, установившиеся у меня с некоторыми из моих коллег. Благодаря им я получал ценные советы, конфиденциальные предупреждения и важные сведе­ния, которые никогда не смог бы собрать самостоятельно. Я пользовался ими к большой выгоде для интересов, которым служил.

Но пора оставить в покое особу дипломата и перейти к тому, что составляет самую сущность дипломатии — к перего­ворам.

Глава вторая

Переговоры

Если желаешь убедить в чем-нибудь, надо счи­таться с человеком, которого хочешь убедить.

Паскаль*

Бёрк говорил, что управлять — значит идти на взаимные уступки*: «All government <...> is founded on compromise»¹. Искусство дипломата близко к искусству управ­ления, ибо всякая дипломатическая деятельность при­водит к переговорам*, а кто говорит «переговоры», тот по крайней мере отчасти говорит «соглашение» (transaction). Отсюда видно, насколько дипломатический ум отличается от юридического. Применение законов и их толкование предпо­лагают, рассуждая теоретически, известную строгость, кото­рая плохо сочетается с эмпирическим характером политики. Считаться с обстоятельствами, интересоваться общественным мнением, склоняться перед необходимостью, учитывать отда­ленные последствия того или иного решения, даже терпеть несправедливость во избежание более серьезной беды — для всего этого требуется разум, который в своих решениях не опирается исключительно на букву закона. Правда, существует международное право, но, каковы бы ни были его успехи со времен Греция*, оно все еще лишено императивной точнос­ти наших кодексов*. Может быть, это и хорошо, ибо народы едва-едва начинают понимать, что их взаимоотношения долж­ны регулироваться правом. Международное право, находяще­еся еще в начальной стадии своего развития, не может пока быть ничем иным, как обычным правом. Конечно, договоры,

' Всякое управление <...> основано на компромиссе (англ.).

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломатии!

соглашения о третейском суде, решения Гаагского трибунала* создают правоотношения между народами, но где найти ис­полнительную власть, которая заставила бы их уважать? Для этого до сих пор имелось только одно средство — прибегать к военному счастью*, и все усилия дипломатии были направле­ны на поиски способов, которые позволили бы обойтись без этой крайности.

С другой стороны, в правительственных канцеляриях слишком часто бытует заблуждение, будто государства не име­ют никаких прав, кроме предоставленных им по договорам. Государства, между тем, — это юридические лица*, живущие своею собственной жизнью. Они не зависят исключительно от дипломатических соглашений. Народ, вычеркнутый с поли­тической карты Европы, существует, несмотря на равнодушие правительств. Ярким примером тому была Польша, а также Италия, которую Меттерних пренебрежительно именовал географическим понятием. Настоящий государственный де­ятель считается с теми чувствами, которые таятся в глубинах народной души; проявляя великодушие на переговорах, он часто доказывает свою предусмотрительность.

Мне приходилось слышать, как некоторых дипломатов хвалили за то, что они были хорошими европейцами. Это зна­чит, что они умели возвыситься над самими собой и что в их глазах благополучие их собственной страны становилось, как выражаются математики, функцией от благополучия Европы, все части которой взаимосвязаны. В свое время это являлось истинным основанием так называемой политики равновесия между нациями. Не знаю, почему выражение «европейское равновесие» теперь не в чести; боюсь, не потому ли, что его высокий смысл перестали понимать. Но если само выражение и вышло из моды, то необходимость равновесия между наци­ями, тем не менее, сохраняется. Ведь, в сущности, для слабых наций смысл существования Лиги наций как раз и заключается в том, что она дает им надежду уравновесить влияние некото-

рых держав. В тот день, когда идея равновесия политических сил будет окончательно отброшена, для империалистических замыслов монархического или демагогического типа не оста­нется больше действительных препятствий.

В 1909 г., когда произошел инцидент в Касабланке, мой друг, известный юрист Луи Рено, был вместе со мной в Берлине. Всем памятна эта некрасивая история. Солдаты Иностранного легиона, которых агенты германского консульства подговори­ли бежать, находились в порту на набережной и уже собирались сесть в лодку, чтобы добраться до корабля, ожидавшего их на рейде. Оказавшиеся тут же французские офицеры, пользу­ясь властью, которую дают правила воинской дисциплины, приказали их арестовать. Германский агент запротестовал, ссылаясь на право юрисдикции, принадлежащее консулам по отношению к их соотечественникам в странах, где существует режим капитуляций*. В конце концов дело было передано на рассмотрение Гаагского трибунала, который решил его в нашу пользу. Во время наших переговоров с германским правитель­ством Луи Рено обратил мое внимание на то, что идея арби­тража в основном сводится к тому, чтобы вынести решение для сторон, каждая из которых опирается на правовые доводы. Дипломат — не третейский судья; он, по выражению Паскаля, обязан считаться с тем, с кем хочет иметь дело, иначе говоря, с чувствами страны, с которой ведет переговоры. Иногда дипломату приходится весьма нелегко, когда он сам обуреваем чувствами, волнующими его страну; тогда ему следует взять себя в руки, ибо только такой ценой достигаются справедливые и выгодные соглашения.

Так как эти соглашения постоянно не оправдывают чьих-либо ожиданий, то дипломатия неизбежно мало попу­лярна. Французы, склонные к фрондированию, никогда не желали мириться с уступками, которые в силу необходимости делали такие люди, как Мазарини или Талейран, для того что­бы прийти к соглашению. Я не знаю тому лучшего примера,

Жюлъ Камбон. Дипломат

чем прием, оказанный общественным мнением в XVII веке Пиренейскому миру* — одному из наиболее славных, какие мы когда-либо подписывали. Тогдашнее общество, двор, а также и Париж пришли от него в ужас. Сент-Эвремон столь бурно выразил мнение салонов, что ему пришлось покинуть Францию. Партийные страсти и частные интересы мешали людям примириться с тем, что после такой продолжительной и так дорого обошедшейся войны Франция вновь обрела мир, получив при этом Фландрию и Артуа, Сердань и Руссийон. Ла­рошфуко, отравленный ядом гражданской войны, осмелился написать*: «Люди редко бывают довольны теми, кто от их имени вступает в деловые переговоры, так как посредники, стараясь стяжать себе добрую славу, почти всегда жертвуют интересами своих друзей ради успеха самих переговоров»¹. Ларошфуко не мог сказать ничего более лестного для тех, кто ведет переговоры, но удивительно, что, на его взгляд, человек способен принести интересы своей партии в жертву общему благу только из личного мелкого тщеславия. В нем говорил разочарованный приверженец партии.

Немало лет спустя, в 1685 г., Расин, в котором не было ни­чего фрондерского, в своей ответной речи Тома Корнелю при приеме последнего в члены Французской академии сказал: «Раньше считалось, что Франция, которая слишком легко да­вала застигнуть себя врасплох соседям, применявшим хитрые уловки, столь же неудачлива при заключении соглашений, сколь счастливой и грозной она была на войне. Испания, в особен­ности Испания, ее надменный враг, похваляется тем, что даже в самые удачные для нас времена она не подписывала иных договоров, кроме выгодных, и часто одним росчерком пера возвращала себе то, что потеряла в нескольких походах».

Так говорил Расин через семь лет после того, как по Нимвегенскому миру* Испания уступила нам Франш-Конте, Камбрези

Пер. Э. Липецкой.

АЗ.

Жюлъ Камбон. Дипломат

и Валансьенн. Он выражал общее мнение своего времени. В некоторых кругах любят говорить или, по крайней мере, видимо, полагают, что наши современники способны куда просвещеннее судить о внешней политике государств, нежели общество XVII века. Мне тоже приятно так думать. Но как бы то ни было, современный дипломат, ведя переговоры, посту­пит благоразумно, если так же мало будет искать одобрения публики, как это делали раньше, если вооружится терпением и будет проявлять большую сдержанность, чтобы сохранить в невредимости свой здравый смысл и свободу суждения.

Нет ничего отвратительнее человека, лишенного здравого смысла; для посла же рассудительность воистину основное качество: именно она позволяет ему разобраться в том, как обстоят дела, а на переговорах служит защитой от всяких хитростей и крючкотворства; она привносит во все дела то обостренное чувство реальности, которое часто отсутствует у кабинетных людей. «Самые великие ученые — еще не самые искусные министры», — говорит один старинный автор*. Брантом рассказал о приключении кардинала Бессариона при дворе Людовика XI. Кардинал был человеком своего времени, прекрасно знавшим греческий язык, и Папа, очень ценивший его именно за это, послал его во Францию, чтобы попытаться помирить короля с герцогом Карлом Бургундским. Тотчас же по прибытии кардинал стал заискивать перед Карлом Сме­лым, который жил на широкую ногу, и королю Людовику его поведение показалось столь нелепым, что в течение долгого времени он отказывал кардиналу в аудиенции. Будь у папского посла поменьше учености, но побольше знаний о людях, может быть, они скорее пригодились бы ему.

Умение выжидать не менее необходимо тому, кто хочет преуспеть. Порой дует неблагоприятный ветер, и, чтобы войти в гавань, приходится лавировать. Во время длительных переговоров, которые я вел в Берлине с г-ном фон Кидерленом*, общественное мнение в обеих наших странах проявляло

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат