Альфред фон Кидерлен-Вехтер

нервозность. Когда я стал торопить, чтобы поскорее закончить дел о, государствен­ный секретарь, который при несколько грубоватой порой внешней манере был весьма тонким человеком, ответил мне: «Пускай болтают! Вы хо­тите прийти к цели, и я тоже. Но надо дать успокоиться са­молюбию людей. То, что было невозможно вчера, что было бы затруднительно сегодня, завтра будет воспринято с облегчением». Увы! Облегче­ние, которое предчувствовал г-н фон Кидерлен, оказалось лишь временным. Успокоение не стало миром, но, при всей своей непрочности, оно, тем не менее, явилось благом.

Наконец, дипломат, ведущий переговоры, должен отличать­ся сдержанностью: это обязательное условие. Сдержанность ему необходимо проявлять из уважения к министру, его начальнику, и в еще большей степени к тому, с кем он ведет переговоры. Вести переговоры — значит беседовать; никто из собеседников не вправе обнародовать что-либо по собственному усмотрению, так как это было бы крайне неделикатно по отношению к дру­гой стороне. Делать достоянием любопытствующей публики колебания, пререкания и ухищрения противника равносильно сжиганию мостов за ним, а часто и за собой, что значит почти наверняка обрекать все на полную неудачу.

Я согласен, что в наше время сдержанность не в моде. Публика охоча до сплетен, и некоторые газеты всячески стараются возбуж­дать эту склонность и даже доводить ее до крайних пределов.

Правительства тоже не так свободны в своих действиях, как раньше: им приходится считаться с нетерпением, про­являемым публикой. Но отсюда еще далеко до того, чтобы вести переговоры у всех на глазах. Впрочем, упреки по адресу тайной дипломатии не новы. В Учредительном собрании на нее нападали Петьон и Вольней, утверждавшие, что Франции достаточно быть справедливой. Ревбель заявлял, что великая нация не должна иметь других союзников, кроме Провидения, своей собственной силы и справедливости. Конвент, настро­енный более реалистически, чем Учредительное собрание, и знавший, что Франция — не единственное государство в мире, предоставил Комитету общественного спасения неограничен­ные полномочия вести секретные переговоры в случае необхо­димости, и снова все пошло своим естественным порядком.

Впрочем, в свободных странах результаты всех переговоров попадают в парламенты, так как большинство договоров должно быть представлено им на одобрение до ратификации*. Поэтому нет никакого парадокса в утверждении, что, если переговоры и ведутся втайне, то эта тайна перестает существовать с того момен­та, когда переговоры выливаются в соглашение, и что в конечном итоге никакой тайной дипломатии в собственном смысле слова не существует. Как бы то ни было, человеческая природа всегда останется такой, какова она есть: всегда были и будут интриганы, готовые безрассудно мешать переговорам; они станут придавать непомерное значение тем немногим сведениям, которые случай­но попадут им в руки, подорвут авторитет людей, фактически ведущих переговоры, и заставят усомниться в добросовестности правительства, которому захотят якобы услужить. Публика не де­лает различий между дипломатией скрытой, или тайной (occulte), и дипломатией секретной (secrete), и, так как эти два выражения кажутся ей синонимами, она считает и ту и другую дипломатию одинаково компрометирующей и опасной.

Всякий, кому приходилось хоть в самой малой степени от­вечать за интересы своей страны за рубежом, понимает, что в

Жюлъ Камбон. Дипломат

тот день, когда тайну переговоров перестанут соблюдать, пре­кратятся и самые переговоры. В политике, как и в прикладной механике, при расчете сил надо учитывать и сопротивление. Множество соображений, часто подспудных, — самолюбие, частные интересы, традиционные предрассудки, партийные страсти, бушующие внутри страны, — оказывают давление на участников переговоров, и эти препятствия можно преодолеть только в тишине, вдали от взоров возбужденной и насмешли­вой публики. Князь Бисмарк, имевший некоторый опыт по этой части, в 1873 ^г- рассуждал в свойственной ему разговорной манере в прусском земельном парламенте: «Если вы хотите ку­пить лошадь, то уж наверно не станете громко кричать повсюду, какую максимальную цену согласны за нее выложить; если же вы хотите сбыть с рук свою лошадь, то не будете оглашать низ­шую цену, за которую готовы ее уступить. Дипломатия должна следовать этой элементарной мудрости».

Это действительно элементарно. Какие бы революции ни происходили в будущем, всегда останутся невежды, болтуны и бестолковые люди, и, пока у наций будут спорные интересы, до тех пор тем, кому будет поручено их отстаивать, придется соблюдать все те же правила, диктуемые здравым смыслом.

Я сказал уже, что вести переговоры — значит беседовать, но когда беседа приводит к какому-нибудь результату, это необходимо запечатлеть в письменном документе. Он может называться по-разному. Если он посвящен вопросам общего ха­рактера, то, как правило, называется договором (трактатом)*, а если речь в нем идет об интересах частных и временных, то он именуется конвенцией. Говорят: венские договоры (трактаты) и почтовая конвенция.

До простят мне, если я в связи с этим вопросом остановлюсь на некоторых моментах. Многие воображают, что, как только посол вручил свои верительные грамоты, он может вести пере­говоры по всем вопросам, касающимся его страны. Это ошибка. Верительные грамоты предназначены лишь для того, чтобы за

-АИ

Жюлъ Камбон. Дипломат

послом признали его диплома­тический статус. С момента их вручения посол пользуется привилегиями, положенны­ми ему по званию, вступает в официальные отношения с правительством, при котором аккредитован. Он может вы­ступать как лицо, облеченное авторитетом представителя суверенного государства. Од­нако он не вправе заключать каких-либо соглашений по конкретным вопросам. Для этого ему требуются специ-

Уильям Мак-Кинли альные полномочия. Именно

поэтому во вступительной

части любого договора после перечня подписавших его лиц упоминается о том, что уполномоченные представили друг дру­гу свои полномочия, каковые были признаны «составленными в надлежащей и законной форме»*.

Однако обстоятельства иногда заставляют отступать от строгих правил протокола. Могу привести подходящий при­мер из собственной практики. Я был послом в Вашингтоне в 1898 г., во время войны между США и Испанией. По просьбе Мадрида французское правительство запросило меня, считаю ли я возможным добиться соглашения, которое положило бы конец войне. По зрелом размышлении я дал утвердительный ответ. Таким образом, мне выпало редкое счастье — быть, так сказать, послом вдвойне и в течение нескольких месяцев представлять одновременно и Францию, и Испанию. Я вел переговоры непосредственно с президентом США г-ном Мак-Кинли и с государственным секретарем г-ном Дэйем. Мне же самому посчастливилось иметь помощником г-на Тьебо,

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат

советника нашего посольства в Вашингтоне. Почти ежедневно мы собирались в Белом доме. Единственное, что замедляло переговоры, — то, что мне приходилось все время сноситься с Мадридом. Г-н Мак-Кинли принадлежал к республиканской партии. Ранее он был сенатором от штата Огайо и приобрел популярность как инициатор введения протекционистского таможенного тарифа, выгодного для американской промыш­ленности; он получил название тарифа Мак-Кинли. Президент был горячим сторонником мира. На его примере я увидел, что можно любить мир и тем не менее ввергнуть свою родину в войну. Не всегда переговоры шли гладко. Среди американцев, особенно в Новой Англии, силен пуританский дух, и многие в США представляют себе современную Испанию такой же, какой она была в XVI веке. В конце концов мы пришли к соглашению. Я добился, чтобы Испания, уступившая США Пуэрто-Рико и Филиппины*, не только не платила контрибу­цию, но еще и получила 2о млн долл., которые были полностью переданы мне тотчас же после подписания мирного договора. Мадридское правительство одобрило наши договоренности и телеграфировало, что высылает мне полномочия для под­писания договора. Разумеется, прошло бы немало дней, пока эти полномочия прибыли бы в Вашингтон, а между тем было настоятельно необходимо остановить военные действия, чтобы избежать ненужного кровопролития. Мы торопили с подписанием предварительных условий мирного договора, но у меня на руках не было никаких полномочий, кроме теле­граммы. Г-н Дэй весьма любезно положился на мое слово, и мы подписали соглашение без дальнейших проволочек. В тот день человечность восторжествовала над формализмом.