Отто фон Бисмарк

этом отношении немцы отли­чаются от нас. У них наблюда­ется как бы раздвоение лич­ности. Подчинение общим правилам в повседневной жизни легко соединяется у них с безграничной свободой умозрительных построений. Разве их философия не стре­милась главным образом к тому, чтобы найти место для практического разума рядом с чистым разумом? В Герма­нии не заботятся о логике. Бисмарк отлично доказал это, когда, желая ослабить сепара­тистские настроения в Империи, сделал основой для выборов в рейхстаг всеобщее избирательное право, в то время как энергично отстаивал сохранение самых жестких ограничений в избирательном праве Пруссии. Я слышал, как один из его пре­емников в течение одной и той же недели защищал всеобщее избирательное право и нападал на него, в зависимости от того, где выступал: в германском рейхстаге или прусском земельном парламенте. Это противоречие, как правило, никого не смуща­ло. Один видный государственный деятель, беседуя однажды со мной в Берлине о германском социализме, заметил, что, когда его соотечественники—социалисты отбывали воинскую повинность, они не обременяли себя антимилитаристскими убеждениями, сторонниками которых выступали, покуда оставались людьми штатскими. «Я всегда полагал, — добавил он, — что, если бы Ренан родился в Германии, то он, вероятно, умер бы епископом или, по меньшей мере, каноником». Вот способы мышления, которые вызвали бы возмущение у фран­цузов, потому что у нас обычно считают вопросом совести

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат

выстраивать жизнь в соответствии со своими принципами. Это одна из причин, и отнюдь не самая последняя, почему немцы и французы не понимают друг друга.

Как бы то ни было, для широкой публики дипломатия сводится только к интригам, и, если посол не занимается ин­тригами, то кажется, что он лишь живет в свое удовольствие и всецело поглощен празднествами и зваными обедами. Кое-кто, однако, не удовлетворяется этим несколько упрощенным мне­нием; он хочет добраться до самой сути дела. Таким людям мир представляется в виде театра, и они обожают поговорить о закулисных сторонах политики. Они рисуют себе сцену, где им все кажется декорацией, бутафорией, обманом зрения. Пре­бывая в убеждении, что абсолютно все происходит по загодя подготовленному плану и с заранее обдуманным намерением, они оказывают честь дипломатам, принимая их за Макиавел­ли — больших интриганов, создающих катастрофы. Эти люди не могут поверить, что все происходит проще и что даже такие государственные деятели, как Ришелье или Бисмарк, не властны над случайностями, которые способствуют или же препятствуют осуществлению их замыслов. Как заметил Фридрих II, искусство политики заключается не в том, чтобы создавать благоприятные случаи, а в том, чтобы уметь извле­кать из них выгоду.

На самом деле, качества, которые подобает иметь по­слу, — иные, нежели те, коими должен обладать министр иностранных дел. Последний, так сказать, держит в своих руках нити той деятельности, что осуществляют его предста­вители, рассеянные по всему земному шару. Он сопоставляет присылаемые ими сообщения, взвешивает их и поддерживает в проведении внешней политики страны гармонию, обеспечи­вающую ей единство и успех; но он живет у себя в стране, он не находится в непосредственном контакте с заграницей. Посол же, напротив, состоит именно в таком прямом контакте. Он следует инструкциям своего правительства, но в то же время

и сам информирует его, дает разъяснения, предостерегает, а иногда обязан его сдерживать. Независимость суждений не должна, конечно, доходить у него до нарушения дисциплины, но руководящий им министр, которому такая независимость портит настроение, обнаруживает не больше здравого смысла, чем тот, кто выколол бы себе глаза перед тем, как пуститься в путь. С другой стороны, посол, который не осмеливается быть ничем иным, кроме как почтовым ящиком, представляет для своего правительства опасность.

Итак, вы видите, что самое необходимое качество для ди­пломатического представителя — это моральный авторитет. Его испытанная лояльность должна внушать правительству, при котором он аккредитован, и его собственному правитель­ству такое доверие, чтобы сказанное им никогда не ставилось под сомнение. Макиавелли, о котором повсеместно сложилось столь ложное представление, указывал в своих инструкциях флорентийскому послу при дворе Карла V, что посол должен стараться «не прослыть человеком, который думает одно, а говорит другое»*. Это показывает, как ошибаются те, кто видят в интриге суть дипломатического ремесла. «Подлинная хитрость (finesse), — говорил Шуазёль, — заключается в том, чтобы говорить правду: порой в решительной, но неизменно в изящной форме».

Что скажете по поводу этого замечания? От него веет XVIII веком, но в нем заключено нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Оно показывает, что, если посол желает иметь успех, он должен стараться не производить дурного впечатле­ния, а для того чтобы хорошо выполнять свою миссию, ему полезно создать себе положение в обществе той страны, куда его направили.

Знать страну — значит постичь ее дух, жить в атмосфере ее представлений и научиться понимать связь ее внешней политики с внутренним положением. Чтобы этого добиться, посол не может удовлетвориться общением с министрами и

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат ц д

политическими деятелями. Внешне пустые разговоры очень часто дают ему больше, чем беседы о делах; даже внимание женщин, занимающих видное положение, с которыми он встречается в обществе, будет для него весьма полезно. Посе­щение в эпоху Директории салона мадам де Сталь, а во время Реставрации салона княгини де Пуа или мадам де Монкальм давало возможность глубже проникнуть во взгляды и игру партий. А позднее, как можно было судить о тайных пружи­нах европейской политики, не будучи завсегдатаем салона герцогини Дино или княгини Ливен? Конечно, теперь салоны имеют далеко не такое значение, как раньше. Боюсь даже, что светские люди предаются странным иллюзиям относительно степени влияния, которую салоны еще сохранили. Но тем не менее европейское общество по-прежнему существует, и во всех кругах той страны, где послу доводится осуществлять свою деятельность, — ученых, политических и светских — ему полезно обеспечить себе благосклонный прием. Всякий знает, что светское общество не бывает снисходительно к новичкам. Дипломат, только что занявший свой пост, попадает под при­цел взглядов того общества, в которое вступает, а его коллеги определят меру своего доброжелательного к нему отношения в зависимости от приема, оказанного ему там. Если с какой-либо стороны он покажется смешным, то его не пощадят. Я видел незаурядных людей, о которых отзывались безо всякого снис­хождения в течение всего времени их пребывания на посту, потому что они имели склонность к снобизму. Нельзя себе даже представить, сколько зла причиняет снобизм. В частной жизни этот грех простителен; иное дело в жизни общественной, ибо снобизм говорит об известном недостатке рассудительности, что влечет за собой поступки, свидетельствующие о настоя­щей беспринципности. Впрочем, существует несколько видов снобизма. Некоторые представители самых древних аристо­кратических родов щеголяют убеждениями, которые считают весьма передовыми. Их поведение столь же неуместно, как

поведение дипломатического представителя республиканского государства, изображающего из себя монархиста. Не проще ли казаться тем, кто ты есть на самом деле? Ведь только так можно снискать некоторое уважение.

У иных начинающих дипломатов робость принимает порой причудливые формы. Одни злоупотребляют сдержанностью и даже простой улыбкой боятся выдать какую-нибудь тайну; они даже не представляют себе, что никто не беседовал с такой лег­костью и непринужденностью, как г-н де Талейран или князь Бис­марк. Другие, наоборот, всячески навязываются в знакомые. Они воображают, что держатся естественно, тогда как на самом деле ведут себя просто развязно, и стремятся вызвать к себе доверие излишней откровенностью с коллегами, а те их коварно поощ­ряют, чтобы извлечь выгоду из их наивности. Умение правильно держать себя во время беседы имеет поэтому существенное значе­ние и до известной степени заменяет опыт. Если посол обладает к тому же некоторыми познаниями и широтой ума, то он скоро заставит прислушаться к себе. Я говорю о широте, но отнюдь не о рассеянности ума. Внешняя политика — не дело чувства; ее задача — согласовывать случайные факты с постоянными закона­ми, управляющими судьбами наций. Эти законы существуют и от нас не зависят. Интересы народов не меняются. Их определяют природа, географическое положение и собственный характер народов. Таким образом, история повторяется: Филипп Август в битве при Бувине и Жоффр на Марне* защищали одно и то же дело. В мирное время наблюдаются те же явления, что и в воен­ное. Сегодня проявляются те же политические настроения и в такой же форме, как встарь. Монтескье замечает, что римляне часто заставляли побежденные народы прибегать к арбитражу для разрешения споров и вынуждали их топить свой флот. Мы видели, как недавно другие народы, не римляне, поступили точно так же*. Ничто не ново под луной.

Уже в силу того, что интересы народов не меняются, во внеш­ней политике нации (какие бы потрясения ни происходили в