Князь фон Бюлов

государств, пришлось оставить немцев в Польше, поляков в Германии, венгров в Румынии, греков в Турции, славян в Гре­ции. Мы были свидетелями того, как греческое население Анатолии перебиралось через Геллеспонт, чтобы уступить место туркам, прибывшим из Румелии, а в странах, где такой варварский обмен населением оказался невозможен, были приняты меры для защиты меньшинств. В обязанности дипломатии входит наблюде­ние за тем, чтобы эта защита не оказалась пустым звуком.

Странное дело: в тот самый момент, когда торжествует и уже не вызывает споров принцип национальностей, который, как утверж­дали, должен был обеспечить господство мира на земле, авторитет его, похоже, ослабел. Этот принцип как будто подменили. Мы на­блюдаем, например, как те люди, которые раньше превозносили Польшу, когда считали ее мертвой, перестали интересоваться ею теперь, когда она стал а живой, а те, кто ею управляют, производят впечатление настоящих государственных деятелей.

Нет, вера в то, что освобождение угнетенных от тяготевшего над ними векового ига поможет установлению всеобщего мира, не была несбыточной мечтой! Но утверждать, что, как бы ни складывались обстоятельства, при которых интересы народов ставятся на карту, демократия сумеет сохранить мир, — значит предаваться неосуществимым фантазиям.

Слава Богу, демократии чувствительны к вопросам чести. Кроме того, как и старые аристократии, они оберегают и свои материальные интересы: этого достаточно, чтобы возникали

всевозможные конфликты. Бесспорно, такие конфликты будут происходить все реже, так как увлечь целый народ труднее, чем одно правительство. Весьма и весьма вероятно, что, если бы в 1914 ^г- У власти в Англии стояла консервативная партия, то бри­танское правительство не так медлило бы с заявлением о своей решимости вступить в войну. Возможно, это имело бы значение для сохранения мира, но нация в таком случае не была бы в той же мере единодушна в своем решении, как тогда, когда нарушение Германией бельгийского нейтралитета возмутило пуританское сознание всего английского народа. Стало быть, демократические учреждения затрудняют вступление наций в войну, но отнюдь не исключают такой возможности. С другой стороны, если обще­ственное мнение придет в возбуждение и война вспыхнет, народы ринутся в нее всей массой, а так как армии будут включать не одни только кадровые части и наука предоставит в их распоряжение более страшные виды вооружений, чем раньше, то в будущем войны станут все чудовищнее и чудовищнее.

Ушли в прошлое рыцарские войны былых времен, когда про­тивники обменивались учтивыми выпадами. Не будет больше и таких, более недавних войн, которые не нарушали обычного хода жизни нации и не оставляли после себя ненависти. Я был ребен­ком во время Крымской войны 1855 ^г- и помню возвращавшиеся по парижским бульварам войска. Публика сбегалась смотреть на них, как на веселое зрелище. Совсем иначе было в 1919 г., когда перед нашими глазами по Елисейским полям проходили союзные войска. Сердце нации обливалось кровью, и кто решился бы сказать ныне, что народ уже снял с себя тот траур?

Политика, даже международная, покинула теперь кабинеты государственных деятелей. В нее вмешался человек улицы. Он привнесет в нее свои страсти, инстинкты, предрассудки, свое невежество, и это затруднит жизнь тех, кто, желая избежать катастроф, попытается воззвать к разуму этого человека.

Утром 3 августа 1914 г. статс-секретарь г-н фон Ягов пришел во французское посольство в Берлине сообщить мне, что Германия