88 Жюль Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат 89

Без сомнения, наши нравы стали более строгими, по край­ней мере с виду. Что же касается правительств, то они больше подарков послам не делают, довольствуясь награждением их орденами и медалями, что обходится дешевле. Кроме того, вошло в привычку обмениваться этими знаками отличия вся­кий раз, когда визит главы государства, подписание договора, выставка или какая-нибудь церемония дают к тому повод. Таким образом, кочуя из страны в страну, дипломаты за время служ­бы собирают богатый урожай из лент самых разнообразных цветов. Это бутафория их профессии.

Бывает также, что дипломатические миссии заканчиваются малоприятным образом. Неоднократно случалось, что прави­тельства требовали отозвать посла. Такая неприятность при­ключилась с лордом Сэквиллом, английским послом в Америке. Накануне президентских выборов он имел неосторожность написать одному корреспонденту, спрашивавшему его мнения о различных кандидатах в президенты США. Письмо его, хотя и носило совершенно частный характер, попало в печать. Вашингтонское правительство, возмущенное нескромностью посла, немедленно обратилось в Лондон с требованием о его отзыве.

Я был свидетелем до некоторой степени аналогичного ин­цидента. Незадолго до начала войны, разразившейся между Америкой и Испанией в 1898 г., герцог де Аркос, тогдашний испанский посол в Вашингтоне, написал г-ну Каналехасу, нахо­дившемуся в командировке в Гаване, письмо, в котором бесце­ремонно отозвался о президенте Мак-Кинли. Письмо это было выкрадено и опубликовано в прессе. Случайно я находился у герцога де Аркоса в тот момент, когда государственный секре­тарь г-н Дэй явился к нему с вопросом, действительно ли он написал это письмо. Герцог не стал вступать ни в какие объяс­нения, а лишь признал его подлинность. Он сказал только, не вдаваясь в детали, что, хотя письмо носило частный характер и было украдено у адресата, тем не менее тотчас же после его

предания гласности он послал своему правительству проше­ние об отставке и теперь является просто частным лицом. После этого герцог и г-н Дэй расстались, выразив друг другу сожаление по поводу того, что конец миссии посла положил подобный инцидент.

Наконец, дипломатические отношения могут быть прерва­ны объявлением войны. В таких случаях в прежние времена бывало неприятно оказаться послом у турок. Вплоть до конца XVIII века султан сажал послов в Семибашенный замок, кото­рый сильно походил на тюрьму. Венецианские послы остава­лись там по нескольку лет, а один из них так и умер в заклю­чении. Во время войны из-за Кандии, в 1646 г., французский посол Ла Э-Вантле был брошен в тюремное подземелье и там избит. Алжирский бей поступал еще более жестоко: однажды он приказал привязать французского консула Леваше к жерлу

пушки.

Христианские державы вели себя гуманнее, а Людовик XIV даже щеголял утонченной вежливостью. Собираясь начать войну с Соединенными провинциями, он распорядился, чтобы во всех городах, через которые будет проезжать посол голланд­ских Генеральных штатов Петер де Гроот, ему оказывались военные почести, пока он не выедет за пределы королевства, и чтобы губернаторы пограничных крепостей выполняли его требования. Хотя с тех пор христианские державы и не заходи­ли так далеко, тем не менее они всегда заботились о том, чтобы послам вражеских государств, возвращавшимся к себе домой, были предоставлены все удобства, какие только возможны, и чтобы их отъезд был окружен предельным вниманием.

Иногда случалось, что правительство не следовало этой тра­диции. Я испытал это на себе в 1914 г. Общественное мнение всего мира осудило подобное забвение обычаев.

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат

Глава седьмая

Дипломатический язык

Мысль меняется в зависимости от слов, которыми ее выражают¹.

Б. Паскаль. Мысли, 50

В течение многих веков христианский мир знал один об­щий язык — латынь, которым пользовались почтенные люди, посвятившие себя умственном труду. Реформа­ция и образование больших государств, ставшее толч­ком к подъему в них национального духа, подорвали в

XVI в. господство языка, унаследованного христианским Римом от Рима древнего. Из-за различий в языках между народами выросли интеллектуальные границы. Но нациям, конечно, чрезвычайно необходимо избегать, чтобы в их политические и экономические взаимоотношения вкрадывались какие-либо недоразумения. Однажды в Вашингтоне, в беседе с одним вид­ ным юристом, я выразил удивление по поводу стиля некоторых английских законов, не имеющих в своем тексте ни единой точки и ни единой запятой на протяжении целой страницы. Для сравнения я указал на язык нашего гражданского кодекса, сжатый и ясный. «Надо же оставить что-нибудь и на долю юрис­ пруденции», — ответил с улыбкой мой собеседник. В отноше­ ниях между нациями юриспруденцию формируют конгрессы, решения третейских судов, а иногда и войны. Следовательно, лучше выражаться ясно и по возможности ничего не оставлять для толкования правительствами.

Благодаря интеллектуальной гегемонии Франции в Европе

XVII и XVIII вв. языком дипломатии стал французский. В своем предисловии к академическому словарю французского языка

Пер. Э. Линецкой.

г-н Вильмен великолепно определил, что именно обеспечило нашему языку эту благородную привилегию: «Характерная осо­бенность французского языка, делающая его столь пригодным для ведения дел, применения в науке и быту, особенность, кото­рую он не может утратить, не изменившись коренным образом, заключается в ясности, инстинктивно свойственной нашему уму и постепенно ставшей законом нашей литературы. Она про­является в прямом порядке слов, в прозрачности выражений, в безупречной четкости, где до известной степени чувствуется влияние геометрии, этой рационалистической науки, воспи­тавшей Декарта, науки, непоколебимую точность которой Паскаль и его друзья соединяли с пылом красноречия».

Лучше не скажешь. Правда, есть опасение, что романтизм и пристрастие к живописности стиля несколько нарушили ту геометрическую точность, которой обладал наш язык. Но, как бы то ни было, в течение столетий он считался, по общему признанию, самым лучшим средством общения в международ­ных отношениях, и те, кто, как англичане, составляли ноты на своем языке, непременно прикладывали к ним французский перевод. Северные дворы, в частности Россия, усвоили наш язык до такой степени, что переписка петербургского пра­вительства с его же представителями велась по-французски. В царствование Александра III мощное панславистское дви­жение, направленное главным образом против германского влияния, увлекло Россию на новый путь. Правительство отка­залось от пользования исключительно французским языком. И все-таки я знавал старых русских послов, служивших еще при Александре II, которые упрямо продолжали пользоваться в своих донесениях только нашим языком. Они даже настаивали на уважении к привилегированному положению французского языка. Однажды граф Остен-Сакен, который в течение долгого времени блистательно представлял царя в Берлине, получил с Вильгельмштрассе сообщение, написанное по-немецки. Он от­ветил на него по-русски, и ему тотчас же прислали то же самое

Жюлъ Камбон. Дипломат

Жюлъ Камбон. Дипломат

сообщение, но уже на французском языке. «Там поняли, — ска­зал Остен-Сакен, поведав мне эту забавную историю, — что при новой системе они рискуют получить ноты на китайском или на турецком языках».

На Венском конгрессе 1815 г. и на Парижском 1856 г. пере­говоры велись на французском языке. Иначе обстояло дело в Версале в 1919 г.: английский язык наравне с французским пользовался там прерогативой, составлявшей до тех пор моно­полию нашего языка. Французский язык, по-видимому, начал утрачивать свои позиции в качестве единственного дипломати­ческого языка, и все ощутили серьезные неудобства языковой разноголосицы, из-за которой на конгрессах могло случиться второе вавилонское столпотворение. В Локарно говорили уже только по-французски, за что нужно благодарить г-на Бриана и сэра Остина Чемберлена; дипломатические документы, под­тверждавшие соглашения между державами, были составлены только на нашем языке.

Соединенные Штаты всегда упорно настаивали на исполь­зовании английского языка в качестве международного. Когда в 1895 г. в Париже заседал третейский суд для улаживания проблем, возникших между США и Англией по вопросам о юрисдикции в Беринговом море и об охране тюленей, было решено вести все переговоры по-английски. Г-н Рибо, бывший тогда министром иностранных дел, не преминул выразить г-ну Виньо — американскому поверенному в делах — свое недоуме­ние по поводу того, что для дипломатического урегулирования конфликта, которое должно происходить в Париже, ставится такое условие. Президент США Гаррисон, получив от Виньо уведомление об этом разговоре, упорно настаивал на исполь­зовании английского языка; он лишь уполномочил своего пове­ренного в делах заявить, что, когда французские, итальянские и шведские арбитры будут высказывать свое мнение, то могут это сделать на своем родном языке. С тех пор как США стали принимать активное участие в европейских делах, англий-