1ogurtsov_a_p_otv_red_metodologiya_nauki_status_i_programmy

10Ibid. I, 15, Col. 843 B.

11Ibid. I, 15, Col. 842 C.

12Ibid. Сol. 843 A.

13Ibid. Col. 843 C.

14Ibid. Col. 845 F.

15Ibid. II, 20. Col. 878 C.

16Boetius. Commentarium in Porph. – MPL. V. 64. Col. 82–86.

17Metalogicus. I, 16. Col. 845 D.

18Ibid. II, 20. Col. 877 c.

19Boetius. Commentarium in Arist. de Interpr. I, 1, 5.; I, 1, 2.; II, 2, 5.

20Joannes Saresberiensis. Metalogicus. II, 20. Col. 878 B.

21Ibid. Col. 879 D.

22Ibid. Col. 880 C.

23Ibid. Col. 880 B.

24Ibid. Col. 883 A.

25Ibid. Col. 882 D, 884 D.

26Ibid. Col. 886 C.

27Ibid. Col. 877 B.

28Ibid. Col. 887 A.

29Аристотель. Первая Аналитика. I, 27, 43 А. Пер. выполнен с приведенной в «Металогике» цитаты (Joannes Saresberiensis. Metalogicus. II, 20. Col. 887 А–В.): «Среди всего, что существует, нечто, безусловно, существует так, что ни о чем другом как общее верно не сказывается, например, Клеон или Каллий. И то, что единично и чувственно воспринимаемо, — иное для Клеона и Каллия. Но человек и животное о них сказываются. Иное само о чем-либо сказывается, но о нем то, что первично, не сказывается. Иное же, напротив, и само сказывается о другом, и другое сказывается о нем, как, например, человек сказывается о Каллии и о человеке сказывается животное. Следовательно, некоторое из того, что существует, по своей природе ни о чем прямо не сказывается. Ведь почти все среди чувственно воспринимаемого таково, что ни о чем не сказывается, за исключением сказывания согласно акциденции: в самом деле, мы иногда говорим, что то белое — Сократ, а то приближающееся — Каллий».

30Joannes Saresberiensis. Metalogicus. II, 20. Col. 887d-888a.

31Metalogicus. II, 20. – Col. 887 D–888 A.

32Ibid. IV, 9. Col. 921 Cc.

33Ibid. Col. 922 A.

34Ibid. IV, 12. Col. 923 C–D.

35Ibid. IV, 15. Col. 925 A.

36Ibid. IV, 18. Col. 926 D.

281

Иоанн Солсберийский «Металогик»

Глава 9

О том, что такое чувственное ощущение и каким образом вид любой философии обретает из него силу посредством воображения

Это1 очевидно тому, кто внимательнее ведет исследования благодаря сингуляриям. Поскольку чувство, согласно Аристотелю2 , есть «природная потенция, показывающая вещи», то познания, лишенного чувства, либо вообще нет, либо оно почти не существует. Если кто-либо вместе с физиком исследует произведения природы, состоящие из элементов или из материи и формы, он заимствует путь рассуждения у свидетельства чувств. Если же вместе с математиком ктолибо абстрагирует фигуры либо занимается делением чисел, он наметанными глазами обращает внимание на случаи деления множества или на многообразие протяженных тел. Философ же, занятый рациональным, зависим как от физика, так и от математика; с их помощью он начинает с того, что опирается на свидетельство чувств и способствует знанию интеллигибельного и бестелесного.

Чувственное ощущение, по мнению Халкидия, есть «страсть тела, берущее начало от чего-либо внеположенного; и воздействуя разнообразно на тело, оно достигает самой души». Если же это претерпевание тела не обладает какой-либо силой, оно как не доходит до души, так и не принимает форму чувственного ощущения. Если же это претерпевание приятно, поскольку обладает мягкостью, оно порождает желание, и когда усиливается, его называют удовольствием. Если же оно раздражает своей резкостью, то порождает негодование3 .

Аристотель, напротив, полагал4 чувство скорее силой души, чем страстью тела, но, по его же суждению, эта самая сила «образуется от тел [и] вызывается претерпеваниями»5 . И поскольку эта сила души воспринимает вещи, она располагает в себе образы этих вещей и, удерживая и часто обращаясь к ним, словно образует для себя хранилище памяти. Когда сила души желает узреть образы вещей, рождается воображение, которое не только припоминает восприятия, но также, пользуясь своей жизненной силой, продвигается к схожим с ними примерам.

Но есть вопрос: отличается ли воображение от чувства по природе или только по способу восприятия? Я ведь помню, что были философы, которым казалось, что субстанция души проста, бесте-

282

283

284

285

286

Так как эта истина не принадлежит людям, слабая способность [рассуждения] с жаждой разыскивает скрывающуюся истину. И, конечно, вследствие ошибок чувств и мнений сомнительно, что рассудительность продвигается в исследовании истины верно, что она надежда в понимании. Ведь рассудительность помнит, что обманывается и что может быть обманута. Следовательно, она и заботится о том, чтобы радоваться точному восприятию и лишенному сомнения суждению, которое может быть названо разумом. Ведь испытание разума обдуманно и твердо.

Рассудительность же породила Филологию, когда любовь к истине побудила рассудительность к познанию вещей, о которых она желает вынести чистое и твердое суждение. И имя «филология», как и «философия», подобрано правильно, так как насколько легче стремиться к мудрости, чем обладать ею, настолько же проще любить разум, чем испытывать его. Разумом же, а именно подлинной твердостью суждения, обладают немногие.

Глава 15

Отом, что такое разум, и имя «разум» многозначно,

ио том, что такое вечные основания (ratio sempiterna)

Итак, душа, побуждаемая чувствами и еще более обеспокоенная заботой о рассудительности, напрягается, и, собрав силы воедино, стремится с большим рвением избегать уловок чувств и мнений. Благодаря своему намерению она зорче видит, надежнее запоминает и вернее судит. Это и есть та сила [души], которую именуют «разумом». Ибо разум — потенция духовной природы, различающая вещи телесные и бестелесные, которая стремится исследовать вещи при помощи надежного и верного суждения27 . Также и само суждение разума определяется именем разума. Но и то именуют именем разума, о чем судит только разум и чья сущность (essentia) отделена от природы сенсибилий и сингулярий. Отец Августин и многие другие полагали их непреходящими28 . Это то, в чем первый разум (ratio primitiva) санкционировал от начала и без начала принцип вечного устройства и цепь своего установления, которую я назвал бы Божественной Мудростью (во всяком случае я не ошибся бы).

Конечно, очевидно, что в этих истинах открывается такого рода бесконечность. Во всяком случае такое высказывание, как — Бог есть Бог, и у Отца есть Сын, и Святой Дух кон-субстанциален — не ничто, но, напротив, оно от вечности истинное и твердое по божественному

287

суждению. И это очевидно не только для истинного, но также и для всего другого, как отношение двух к трем, а также трех к двум, и таким же образом есть много вечного, согласно автору Августину29 . Если же кому-то это покажется абсурдным, пусть он читает его книгу «О свободном произволении», в которой утверждается, что это так.

Глава 16

О различении во множестве и о том, что животные не обладают разумом, хотя, очевидно, они могут различать, и откуда человеку выпал жребий разума, согласно евреям

Кассиодор в книге «О душе» пользуется следующим определением: «Я называю разумом достойное одобрения движение души, которое через то, что признано и известно, ведет к чему-то неизвестному, доходя до самой тайны истины»30 . Следовательно, и потенция, и движение потенции именуется разумом. Платон в «Государстве» утверждает, что это движение — «сила рассуждающей души, которая, сопоставляя виды вещей и причины видов, опираясь на подлинное суждение, исследует, что достойно или полезно, к чему следует стремиться или что нужно избегать»31 .

Однако и неразумные животные обладают некой различающей силой, с помощью которой они распознают пищу, избегают ловушки, преодолевают пропасти и помнят о том, что необходимо. Но они не пользуются разумом, а опираются на естественное влечение и по большому счету воображают, но никоим образом не могут рассуждать о причинах вещей.

Евреи говорят32 , что это происходит оттого, что по Божественному установлению изначально укоренились такие творения, коим выпал из-за теплой температуры и влажности природный, животный и чувственный дух, из которого возникло желание и воображение, свойственное неразумным. Только человек получил более действенную и чистую силу различения, потому что Бог, вдыхающий жизнь, пожелал для него, чтобы он стал соучастником Божественного разума.

Дух человека, поскольку он был дан Богом, к Богу и возвратится, только он помышляет о Божественном, и только в этом человек обычно превосходит прочих животных33 . Ведь телесные

288

вещи, а кроме того и формы телесных вещей, удерживает не только воображение, но и чувство. Также чувство и воображение частично постигают саму взаимосвязанность и разъединенность вещей. Так чувство видит человека, во всяком случае как вещь телесную, оно видит цвета и движение, — по крайне мере формы телесного. Оно также видит, что человек движет рукой, что, конечно, больше, чем видеть человека движущегося, то есть того, кто движет рукой. Если кому-либо это кажется удивительным, пусть он поверит Августину34 .

Со своей стороны, разум превосходит (transcendo) всякое чувство и вкладывает свое суждение в вещи телесные и духовные. Он созерцает все, находящееся на земле, и устремляет взор к небесному. С суждением евреев согласуется и определение Сенеки, хотя Сенека и имел в виду иное. Он говорит: «Разум — некая часть божественного духа, присущая человеческим телам»35 . Хотя это следует относить либо к заблуждению язычников, которые полагают, что мировая душа рассеяна в единичных душах, и заблуждаются, [считая], что это сам Святой Дух, либо нужно толковать, скорее полагая, что «часть» сказывается не о количестве, но о его силе. Ведь Сенека [к своему определению] добавляет [слово] «некая», чтобы выразить фигуру речи. Пусть же разум будет неким образом божественной силой, но никоим образом он не является частью Того, Кому присуща совершенная простота.

Глава 17

Об обязанности разума и о том, почему чувства, которыми управляет разум, находятся в голове, а также о том, каких служанок имеет Филология

Итак, поскольку разум славен божественным происхождением и обретает силу с помощью божественного испытания, то принципом всякой философии устанавливается, что о нем следует заботиться более всего. Ведь разум укрощает беспорядочное побуждение и устраивает все в соответствии с правилом блага, чтобы не существовало то, что сопротивляется божественному порядку. Тот, кто ему подчиняется, проходит свой век по ровной дороге, тот же, кто отклоняется, как говорит Платон в «Тиме»: «Немощно влачась по жизненному пути и хромая, вместе со своей глупостью в конце концов обращается к низменному»36 .

289

Разум заботится о душе и теле и устраивает их. Тот, кто ими пренебрегает, немощен и слаб; кто пренебрегает одним или другим — хромает. И поскольку разум испытывает чувства, которые из-за привычки ошибаться могут вызывать подозрения, совершеннейшая природа, родительница всего, расположила все универсальные чувства в голове и, словно сенат на Капитолии души37 , поместила разум как господина в ларце головы; он занимает среднее место между хранилищами воображения и памяти, чтобы он мог взвешивать суждения как бы с высоты чувств и воображения. Вследствие этого, хотя сама эта сила божественна, она действует словно бы при помощи прялки чувств и воображений. И поскольку Рассудительность ради поиска истины нуждается в проверке на подлинность с помощью разума, она для этого породила Филологию, которую непрерывно сопровождают две служанки: Периэргия38 и Агримния39 . Периэргия следит за прилежанием в труде. Неутомимая и старательная Агримния руководит испытанием, чтобы оно не было бесполезным. Ведь любовь не бывает праздной.

Итак, Филология имеет происхождение земное и смертное, но так как она переходит (transeo) к божественному, она обожествляется через некое бессмертие, потому что и любовь к разуму вместе с рассудительностью, которая имеет земное происхождение, возвышается и доходит до тайн божественного и до тайн неподверженной разрушению истины. Превращаясь в мудрость, она как бы покидает смертную участь.

Глава 18

О различии разума и интеллекта и о том, что такое интеллект

Как полагает Платон в «Государстве»40 , в той же пропорции, в которой разум превосходит чувство, интеллект возвышается над разумом. В самом деле, интеллект постигает то, что разум исследует. Ибо интеллект вникает в работу разума и скапливает для мудрости то, что подготавливающий разум добывает. Ведь интеллект — высшая сила духовной природы, которая, созерцая человеческое и божественное, обнаруживает в себе причины всех разумений, воспринимаемых этой силой по природе. В самом деле, то, что возвышается над всяким чувством как людей, так и ангелов41 — божественные принципы, и никому иные принципы ни более, ни менее не откроются, согласно пра-

290