Комментарии

Внутренние известия. Ялта (От нашего корреспондента). - Петербургские ведомости, 1902, 29 апреля, No 114. Автор статьи не известен. 1* Зиму 1901/02 г. Толстой провел в Крыму, где тяжело болел, в особенности в январе - феврале 1902 г. 2* Александр Яковлевич Острогорский (1868-1908), педагог, один из издателей журнала "Образование". Толстой протестовал против того, что в объявлении об издании журнала ему было приписано сочинение украинской легенды "Сорок лет", ранее обработанной Н. И. Костомаровым. См. письмо Толстого П. А. Буланже от 28 февраля 1902 (т. 73, с. 210). Толстым было написано лишь "Окончание..." легенды, а вся она отредактирована. 3* Этьен-Александр Мильеран (1859-1943), французский публицист и политик, был первым социалистом, согласившимся принять участие в буржуазном правительстве (1899). Глава французских социалистов Жюль Гед (1845-1922) не признавал компромиссов и обличал Мильерана как предателя. 4* Генри Джордж (1839-1897), американский публицист и экономист. Толстой высоко ценил и пропагандировал его теорию единого налога на землю. 5* Дмитрий Васильевич Никитин (1874-1960), домашний врач Толстого в 1902-1904 гг.

"Русские ведомости". Беседа с л. Н. Толстым

Интерес иностранцев не только к тому, что пишет и готовит к печатанию Толстой, но и к его личности, времяпрепровождению, состоянию здоровья увеличивается с каждым днем. Редкий день проходит без того, чтобы газеты не принесли вестей о нашем великом писателе или не поместили отчета о свидании с ним какого-нибудь корреспондента, специально посланного для того, чтобы спросить мнение Л. Н. Толстого о тех или других вопросах. За последний месяц особенно большие отчеты о свидании с Толстым появились в "Revue des deux Mondes" и в "Neue Freie Presse". С первым из них мы уже познакомили читателей (*1*); второй описывает поездку учителя гимназии и поэта Адольфа Тейхерта в Москву в апреле прошлого года. Автор медлил печатанием своего фельетона, потому что не хотел помещать его без согласия со стороны Л. Н. На свой вопрос о том, будет ли Л. Н. иметь что-нибудь против опубликования разговора с ним, корреспондент венской газеты получил ответ, в котором гр. Толстой, заявляя о своей привычке свободно говорить свое мнение всем желающим его слушать, выражал принципиальный протест против опубликования частных разговоров с ним, но, зная добросовестность данного лица, позволил ему воспользоваться беседой как угодно. Адольф Тейхерт после обычных рекомендаций справился о том, какое впечатление произвела последняя его книга на гр. Толстого. Книга носила название "Auf den Spuren des Genius" (*2*), она заключала в себе поэтические произведения автора, навеянные путешествиями в Италию и на Восток, и была переслана Тейхертом по адресу Л. Н. незадолго до визита. Хотя гр. Толстой еще не успел тогда ознакомиться с книгой, но ввиду той формы, в которой она была написана, разговор сам собой перешел на оценку пригодности стихотворной формы для нашего времени. - Я не люблю стихов, - сказал Л. Н., - их время прошло. Поэтому становится все труднее выразить свои мысли в стихах. Известные формы искусства умирают с течением времени; теперь настало время смерти для стихотворной формы искусства, для скульптуры и архитектуры. Я видел недавно скульптуру, изображающую работника, уснувшего от усталости на своей тачке; кажется, что это художественное произведение, но в конце концов оно почти ничего не говорит. Л. Н. думает, что слова Гюго, сказанные еще в "Notre dame de Paris", вполне справедливы: "Книгопечатание убило архитектуру; живопись же скажет нам еще многое" . На замечание собеседника, что стихи нельзя считать чем-то неестественным, так как, по мнению Руссо, песня существовала в самом начале речи и так как первые греческие авторы (напр., Гомер) были стихотворцы, а не прозаики, гр. Толстой сказал: "Гомер - дитя того времени, когда стихи имели право на существование; поэтому я всегда читаю с удовольствием его стихи на том языке, на котором они созданы". Когда разговор перешел к искусству вообще, гр. Толстой выразил те мысли, которые уже были высказаны им в статьях об искусстве. Для него произведение достойно занять место в ряду произведений искусства только в том случае, если оно возвышает душу к богу или если оно вообще пробуждает благородные чувства, связывающие людей ближе во взаимной любви. Как в стихотворениях, так и в скульптуре и в архитектуре теперь очень трудно найти подобного рода произведения. Живопись в этом отношении дает гораздо больше. Так как Шекспир, Гете, Байрон, Шелли писали стихами, то разговор перешел к ним. "Я не могу выносить Шекспира", - сказал Толстой, но потом, стремясь точнее выразить свою мысль, прибавил: "Нет, это неверное выражение; мы в наше время не можем более читать его. В свое же время он играл роль. Что касается до Гете, то его произведениями наполнено 34 тома; но сколько из них не имеет никакой ценности! Из всего едва ли набралось бы более двух томов действительно прекрасного". Шиллера Л. Н. ставит выше Гете; "Фауст" последнего ему не нравится. В Байроне он находит много слабого. "Надо, - прибавил он, - обращать теперь внимание на произведения тех поэтов, о которых не часто упоминают другие, - например, на Кольриджа" (*4*). Шелли Л. Н. очень высоко ставит; лучшее в его творениях написано, по мнению Толстого, прозой. По поводу роли критиков Л. Н. привел то выражение Арнольда, о котором он говорит в предисловии к "Крестьянину" фон-Поленца (*5*) и о котором упоминал в при веденном нами несколько времени назад разговоре с г-жой Бентзон. Тейхерт захотел разъяснить далее кое-какие недоразумения относительно "Крейцеровой сонаты". Он обратил внимание собеседника на невозможность абсолютного целомудрия и как доказательство привел анатомическое строение человека и вытекающие отсюда потребности. Толстой признал справедливость этого, но вместе с тем указал на существование духовных стремлений к целомудрию; направление нашей жизни определяется совместным действием этих стремлении с физиологическими потребностями. Он привел для сравнения параллелограмм сил, согласившись, однако, что человек, свободный от тех физиологических потребностей, о которых в данном случае идет дело, не стоит по одному этому на высшей ступени моральной лестницы, чем другие. "Из этого, - прибавляет корреспондент "Neue Freie Presse" - не следует, однако, что гр. Толстой отказался от идеи "Крейцеровой сонаты". Он просто не признает ступеней в нравственном развитии; так как идеал, которого надо достигнуть, находится в бесконечности, то мы всегда отдалены от него одинаково далеко. По его философии, все сводится к постоянному движению дальше, к стремлению к цели; самодовольное стояние на месте - фарисейство. Он думает по-прежнему, что мы должны смотреть на совершенное целомудрие как на нашу цель и к этой цели должны стремиться". Беседа касалась, кроме того, вегетарианства и кое-каких других вопросов, которые представляют уже меньший интерес.