Комментарии

He-фельетонист. У графа Л. Н. Толстого. - Новое время, 1899, 1 (18) марта, No 8269. Псевдоним принадлежит писателю и журналисту Николаю Михайловичу Ежову (1862-1941). Ежов был у Толстого, по-видимому, 1 или 2 марта 1899 г. После публикации интервью, по просьбе издателя Суворина, Ежов вторично посетил Толстого 8 марта 1899 г. и передавал следующие слова писателя: "Ваш фельетон относительно пушкинского праздника и меня написан верно, я не могу возразить ни против единого слова" (см. Литературное наследство, т. 69, кн. 2, с. 319). 1* 5 февраля 1898 г. Т. Л. Толстая записала в дневнике слова отца, что "нам, русским, странно заступаться за Дрейфуса, человека ничем не замечательного, когда у нас столько исключительно хороших людей было повешено, сослано, заключено на всю жизнь в одиночные тюрьмы" (Сухотина-Толстая Т. Л. Дневник. М., 1979, с. 408). 2* Имеется в виду эпизод в декабре 1856 г., когда издатель "Русского вестника" М. Н. Катков, обиженный на И. С. Тургенева за его сотрудничество с "Современником", обвинил его в двуличии. Толстой написал опровержение в защиту Тургенева и просил его напечатать. "Катков, согласившийся выполнить мою просьбу, - рассказывал Толстой, - снабдил мой ответ такими комментариями, что я поспешил остановить публикацию своего письма, чтобы предотвратить их появление в печати" (Литературное наследство, т. 75, кн. 2, с. 66). 3* "Этого Толстой никогда не говорил и не мог сказать, потому что Толстой не поп и не ханжа", - комментировал Ежов приписанные Толстому слова о "панихиде" в письме от 3 марта 1899 г. А. С. Суворину (Литературное наследство, т. 69, кн. 2, с. 320).

"Россия". Сергей Печорин <С. А. Сафонов>. Беседа с Л. Н. Толстым

Москва, 7 мая

Вот как я виделся с графом Л. Толстым и о чем с ним говорил по поводу голодного бедствия. Так как я не интервьюер и интервьюерских пасов и вольтов совершенно не знаю, то мне предстояло либо промямлить казенный разговор, из которого никакого толку не выйдет, раз нет "вопросов", либо... либо говорить по душе, без программы. К графу Толстому я поехал попросту, как к человеку огромного ума, опыта и авторитета, стоящего, кроме того, очень близко к делу продовольствования бедствующего населения, потому что к нему стекаются всякие пожертвования на голодающих. Граф Толстой, к которому у меня, кстати, было письмо от А. В. Амфитеатрова (*1*), мог помочь мне, во-первых, ответить на многие ужасные для моего сознания и моей совести "почему", а во-вторых, дать ценные указания для моих дальнейших странствований по голодающим местам. <...> Живет граф Толстой очень далеко от центра города, в Хамовниках, и ехать туда на худшем во вселенной московском извозчике истинная каторга. Дорога идет с горы на гору, мостовая из огромных булыжников, колеса дребезжат, параличная лошадь, которую неустанно порет идиотический, ободранный извозчик, храпит и стонет, зловонная пыль доводит вас до удушья и судорог, - словом, от Кремля до Хамовников путешествовать не весело. Зато в Хамовниках - тишина, больше юной зелени, меньше толчеи. Тут легче думать и работать. Был я у графа Толстого в первый раз и был изумлен простотой и, если хотите, запущенностью обстановки, в которой он живет. Правда, графа я застал "на отлете": комнаты потеряли жилой вид, мебель в чехлах сдвинута в кучу, везде разгром, так хорошо известный семейным людям, вынужденным кочевать. Мне пришлось подождать графа изрядно, потому что он работал у себя в кабинете. За это время я имел возможность разглядеть висящие на стене портреты графа в разных видах и стоящие бюсты. Я приготовился встретиться с мощным "великим стариком", к словам которого прислушивается весь мир. <...> Я сидел в пустой, разрушенной гостиной. Вдруг в смежном зале послышались поспешные, быстрые шаги. Я не успел встать, обернуться, как передо мной был старик - нет, я скажу "старичок" - это теплее и ближе к правде. Была на нем блуза, потом остальное, как у всех "господ". С первого же взгляда я убедился, что и живописцы, и скульпторы, и даже фотографы безбожно лгут. Они представляют Толстого чересчур массивным, большим; рука об руку с ними работает воображение тех, кто видел не живого, а отраженного Толстого, с его гением и с его мировой славой. Толстой - вовсе не огромный Толстой, а сгорбленный летами и трудом старец, хороший старик, великий и хороший старик... Я уж не знаю, как это сказать. Но живописцы и скульпторы лгут. Подвижен он удивительно. Особого огня в его глазах я не усмотрел, но видел в них, увы, боязнь перед интервьюерами, которые с невероятной наглостью оболгали, облыгают и будут облыгать великого писателя до бесконечности. Я успокоил его, что не интервьюер, а хочу по душе поговорить с ним о насущно важном деле и просить его помощи, которая мне существенно необходима. Мы уселись у столика в гостиной в опустевшем доме. Я заикнулся о голоде. Лев Николаевич заволновался: - Голод, голод! Заладили все - голод! И как это нехорошо: одни сделали голод предметом аферы, другие - орудием агитации против земства, того, другого... Какой же может быть, скажите вы мне, неурожай, когда пуд хлеба стоит шестьдесят-семьдесят копеек?! При такой дешевизне говорить о недороде?! В нынешнем году неурожай ничуть не страшнее неурожая прошлых годов, а если теперь мужик бедствует ужасно, то надо искать здесь другую причину. Надо смотреть, что было в прошлых годах, каково было тогда благосостояние мужика. Ведь нынешние несчастия - прямое последствие и логический вывод из обстоятельств прошлых лет. Мужицкое хозяйство вконец разорено, мужик затаскан, затравлен, забит, запутан в долгах... У него руки опускаются. Возьмите вы организм, который тощал в продолжение целого ряда лет... Что же вы удивляетесь, если человек наконец свалился с ног? Вот газеты: вместо того чтобы играть на нервах публики, лучше бы они занялись исследованием настоящей причины бедствия. Она лежит в полном расстройстве крестьянского хозяйства, в подорванности его экономического благосостояния. Ни общество, ни государство вовсе не должны кормить мужика, который сам кормит и государство, и общество. Дайте мужику стать на ноги, передохнуть, оправиться, взяться за правильную работу. Мужик вовсе не ленив от природы. Он вам все тогда отдаст. Что касается до помощи теперь, в настоящие дни, то она, конечно, желательна и даже необходима, но, по существу, совсем не годится, чтобы генералы кормили мужика. Рациональнее всего помогать путем организации столовых. Денег давать в руки мужику не след: либо он их спрячет, либо начнутся нежелательные явления на почве корыстолюбия. Больше всего нуждается в помощи теперь Казанская губерния, где почти ничего дельного не организовано. Да там и людей нет, некому дело делать. На Казанскую губернию следует обратить особое внимание. В Самарской губернии и люди есть, и пожертвования туда стекаются. Там главные дыры заткнуты (*2*). - А цинга? - Что ж цинга? Вот я знаю, что, например, в Самарской губернии в Бузулукском уезде в деревне Мурачина, в Каралыхе мрет башкирское население. Но ведь башкирцы вот уже тридцать лет как буквально вымирают в силу многих условий. Они как бы обречены на гибель... Мрут от цинги сильно, конечно... Крестьяне значительно меньше. Вот, кстати, наши доктора уверяют, что цинга не заразительна. Они сами не знают, что говорят, но им придется с этим вопросом считаться. У меня есть знакомая барышня, вполне здоровая, обеспеченная, - чего кажется? Поехала в цинготную местность - и заразилась цингой... десны загнили, зубы выпали... Вот вы и говорите про эпидемию и не эпидемию... Граф настоятельно советовал мне обратить особое внимание на связь бедствий нынешнего года с условиями экономического быта крестьянства в годы прошлый и позапрошлый. Он дал также несколько адресов в Казань, к местным деятелям. <...>