6.7. Российский космос

«Когда видишь, как эта огромная империя с большим или меньшим бле- .] ском в течение двух веков выступала на мировой сцене; когда видишь, как I она по многим вопросам приняла европейскую цивилизацию, упорно от- 3 брасывая ее по другим, более важным, сохраняя таким образом ориги- \ нальность, коюрая, хотя и является чисто отрицательной, но не лишена тем не менее своеобразного величия, — когда видишь этот великий исто-рический факт, то спрашиваешь себя: какова же та мысль, которую он скрывал за собою или открывает нам; каков идеальный принцип, одушев­ляющий это огромное тело, какое новое слово этот новый народ скажет человечеству; что желает он сделать в истории мира?» — интересовался В. Соловьев.

Мы разделяем трактовку России как евразийской цивилизационной общ­ности, усматривая ее особенность не в мистической невыразимости, а в полиэтнизме, веротерпимости. Россия — не Запад и не Восток обособлен­но, а и Запад и Восток совместно. Россия — континент Евразия, и в этом ее двойственность, синтетичность, обусловливающая открытость к влия­ниям и одновременно самобытность. Ситуация России не воспроизводи­ма и не дублируема; для нее не подходят штампы. Говоря об этом, нельзя не сослаться на опыт меж- и многонациональных образований, каковыми выступают ЕЭС и США на Западе и страны Азиатско-Тихоокеанского ре­гиона на Востоке. И здесь, и там очевидны однородность, гомогенность со­циальных, культурных, религиозных и экзистенциальных структур, консо­лидируемых посредством агломерации.

Ничего подобного не наблюдается в России, где осуществляется кон­такт разнородных, гетерогенных, несовместных по массе признаков структур, объединяемых посредством конгломерации. Последняя, конеч­но, вызывает диффузию, взаимопрорастание общностей, но не их снятие. Здесь имеются в виду такие столь характерные для интенсивных, долго­срочных этнических, культурных и иных соприкосновений эффекты, как эффекты ассимиляции, поглощения с формированием итоговых «чистых» линий (специфических гомогенных этносов).

Национально-государстве иная идеология

Понимание различности типов консолидации этносов в социум в Рос­сии и ином мире подводит к мысли о неприемлемости для нас стратегии заимствования, насаждения, культивации внешних нам программ и рецеп­тов общественной модернизации. Не все, что хорошо кому-то, будет тако­вым для нас. Поэтому перспектива национального возрождения просмат­ривается вне узколобой колеи подражательства. Вместе с тем установку на свой цивилизационный путь будет правильным совместить с обостренно-критическим сознаваыием того, почему традиционно прокламируемый нами особый исторический путь до сих пор приводил лишь к удручаю­щим результатам.

6.8. Рубежи русофильства

Мы не разделяем пафоса на поверхности умеренных, но внутренне ам­бивалентных, потенциально взрывоопасных проектов обустройства России с позиций русофильской узконациональной платформы. Базовые посылки, принципы этих проектов критики не выдерживают. Самый цимес нацио­нально-патриотических программ при их логической реконструкции со­ставляют постулаты общинности, соборности, всеединства. Если брать тра­диции и сцепленные с ними культуро-типологические признаки, в некоторой релевантности подчеркиваниям момента русской самоиденти­фикации по данным признакам не отказать. Но только в некоторой. Не то, что строгие формулы, но и относительно внятные артикуляции здесь вряд ли возможны. Достаточно проблематизировать: на каком основании общин-ность, соборность, всеединство — персональные инкарнации сугубо нацио­нально русского? При непредвзятом, всестороннем отношении к культуре наверное это недоказуемо. Общинность как строй жизни — не манящий из вековой дали отечественный Грааль. Во-первых, она индуцируется усло­виями всеобщего машинно-индустриального кооперативного производст­ва; во-вторых, та же идея фаланстера от Т. Мора до Ш. Фурье — западная. Соборность, в качестве опорных структур подразумевающая «землю», «церковь», «покаяние», с большим правом, чем что-либо иное, может ис­толковываться как неповторимо русское. Сие верно, между тем с неким подобием соборности как ипостаси души мы сталкиваемся при рассмотре­нии весьма любопытных феноменов типа джихада, пуританизма, кресто­вых походов за освобождение гроба господня и т. п. Всеединство. Нельзя настаивать на русской его специфичности. Мыслями о слиянии человека и мира изобилует пантеизм, отнюдь не только русский космизм, романтизм, ими буквально наводнены построения Ж-Ж. Руссо, А. Карпентера и др.

380

381Раздел VI

Выводом из сказанного будет двуединое соображение: прежде всего, крайне сложно в менталитете народа обособить cyi-убо национальные чер-ты (в особенности в наш сциентистский век при засильи формализации, на-1 учной категоризации, компьютеризации и т. д.); кроме того, практически', немыслимо фундировать ими ход социально-государственного устроитель· I ства. Нормальная национально-государственная идеология не может быть·; ни воинствующей, ни автаркичной; вытекая из универсальных (не побо-;: имея сказать космополитических) ценностей, она должна сообщать им . специфическую этноконтекстуальную интерпретацию. На этом основании с порога мы отметаем вариант национально однородного российского го- j сударства, задуманного как государство русских — суверенизация Вели-короссии как средоточия 58 административно-территориальных единиц,* не подпадающих под юрисдикцию иных народов.

Изоляционистская модель с этнически гомогенной онтологией в рос­сийском диффузном мире — вредная, опасная, со всех точек зрения дез­ориентирующая политическая утопия.

Людовик XI мог объединить Францию, оставив после себя одну веру, одного короля, один закон. В нашем положении это недостижимо. Препят­ствием тому, как минимум, два обстоятельства. Первое заключается в том, что Россия от века страна полиэтническая. Как указывалось, Россия этни­чески не гомогенна; она не государство русских. Объяснения этому мно­гообразны (в частности, считается решающим «неколониальный» тип рос­сийской колонизации, базирующийся на предоставлении завоеванным народам национально-культурной автономии при поддержании равенства жизни в колонии и метрополии), но не в них дело. Дело в рептильной док-тринальной схеме слияния наций через их расцвет и всё нарастающее сбли­жение по ходу общественного строительства. Мы всегда с недоумением относились к данной схеме. Удостоим ее лишь констатацией ее эмпириче­ской неверифицируемости, что можно считать показателем спекулятивно­сти, нереалистичности. Ввиду этого требуется отдавать отчет: Россия — образование синтетическое, является агрегацией культурных, историче­ских, хозяйственных, ментальных зон народов, которые со своей суверен­ностью никогда не расстанутся (альтернативы естественной этнической самостийности, независимости, автономности — геноцид, апартеид, апат­рид). Создание в России, где больше переживают за соседа, нежели за себя, резерватов in saecula saeculorum (на веки веков) невозможно. По этой при­чине не этническая унификация, а межэтническая кооперация — магист­раль российского национально-государственного устроительства. Общ­ность нации — в сознании, принадлежности к единой геополитической

Национально государственная идеология

■организации, поэтому государственность в России проистекает и форми­руется не из этнического, а из геополитического принципа.

■ И Второе обстоятельство — поликонфессионализм. Вера — плохой фак-

[,ΤΟρ консолидации; она не сплачивает, а разобщает. За что боролись наро-il, освобождаясь от поработителей, — за чистоту веры, возможность по-лоняться своим богам. Ставка на веру как пружину единения российских земель — близорука, несостоятельна. Российская духовная ситуация ис-Стари отличалась веротерпимостью. Во-первых, различные конфессии в

ι России традиционно соседствовали мирно. Во-вторых, русские хотя били «поганых», но при посягновении на свои святыни: не отличаясь кровожад-

ьностыо, православие никогда никого не мучило, русские гибли за свою

|веру и не были гонителями адептов иных вер. Изложенное позволяет обосновать тезис, что самые историко-этнические, национально-психоло­гические, бытовые, ментальные устои российской жизни противятся мо­дели единоверного сообщества. На уровне национально-государственной идеологии неправильно, недопустимо замыкать ни на веру вообще, ни на православие в частности все проявления группового российского целого. Наши государственные институты не могут быть социально-религиозны­ми, в том числе, разумеется, национально-христианскими.

Человечество располагает только двумя консолидирующими духовны­ми ресурсами — идеологией и утопией (по мере усиления соответствую­щих мотивов то к одной, το к другой примыкает религия, влияя на обще­ственное резонирование базовых структур). До недавнего времени остов отечественной консолидирующей духовности составляла утопия — ли­шенная количественного биосферного обсчета коммунистическая конст­рукция. Сегодня ставится сознательная цель — отыскать не эсхатологиче­ские, не финалистские, не мнимые, а подлинные содержательные ^; аргументы, которые бы поставили добротный обозримый план восстанов­ления и выживания. Ставка, следовательно, делается на умеренные, трез­вые, гуманитарно адаптированные концептуальные возможности, позво­ляющие рационально формулировать национальную идею, означивать социально; созидание, наполнять народ ощущением внутреннего величия, придавать ему осмысленную энергию действия, вырабатывать духовную платформу страны как геополитической целостности, вписывать общество И его самоосуществления в ток мировой истории.

На эффективное решение столь грандиозной задачи не в состоянии пре­тендовать не могущая быть избавленной от мифологии нереалистическая утопия; возможность такого решения, как мы не устаем повторять, надо связывать с новым проектом идеологии, которая выполняется в мягких,

382

383Раздел VI

Национально-государствен нам идеология

внушающих доверие, здравых тонах, исключающих двусмысленные, за­мешанные на принципах крови, класса, веры социально-политические меланж-акты. Развивая сказанное, следует отчетливо представлять, что искомая национально-государственная идеология по своему замыслу должна быть идеологией консолидационной, т. е. с самого начала не до­пускающей даже малые намеки на:

— репрессивность: одиозный момент российской реальности — живу­честь экзистенциальной схемы политических бесов, согласно которой на­род — материал, сырье, предназначенное для обработки (от петровского че­рез шигалевско-нечаевское до большевистскою «всех оседлать и поехать», «в распыл», «на растопку»). По ходу насильственной ломки привычной жиз­ни только за 1917—1923 гг. население страны сократилось на 13 млн чело­век; далее же — неисчислимые, никем не подсчитанные жертвы волн ре­прессий 30—50-х гг., мрачной борьбы с диссидентством 60—80-х гг. Мученик и герой (тот же мученик) — два персонажа отечественной исто­рии. В конце концов, надо понять: нужен нам гражданин;

— перетряхивание: сугубо национальная абсолютизация скачка. Щед­ринский знаток философии Беобахтер со знанием дела утверждал: «Разру­шить, говорю тебе, р-р-разрушить — вот что нужно, а все прочее вздор!» · «Русское правительство, — отмечает А. Герцен, — подобно всему, что ли­шено исторических корней, не только не консервативно, но совсем напро­тив, оно до безумия любит нововведения. Оно ничего не оставляет в покое и если редко что-либо улучшает, зато постоянно изменяет»⁹. От большеви­ков до Хрущева и от Хрущева до Горбачева у нас лишь различным образом изменяли (разрушали) мир, дело же заключается в том, чтобы сохранить его. В России надобно строить, а не перестраивать — мы лишь тогда обре­тем цивилизованность, когда понимание этого станет лейтмотивом полити­ческой деятельности;

— сословность: многоукладная хозяйственная основа не позволяет о каких-либо социальных группах рассуждать, используя прилагательные «передовой, авангардный» и т. п. Никаких локомотивов истории. Социаль­но, юридически, политически все равноправны и равнозначны, внося по­сильный вклад в дело общественного процветания;

— человеконенавистничество: срыв гражданского взаимопонимания на основе стратификационности. В классовом обществе, как учили больше­вики, «единственное подлинное дело любви — ненависть, и тот, кто про­никся ею, сделал первый шаг к новому человеку»¹⁰. Ничуть не бывало;

— непроизводительность: в России мучались от «невозможности дея­тельности» по причине атрофии института собственности. Вначале — об-щинность, перманентный «черный предел», нарушающий закон сохране­ния наследуемого богатства («к тому, что составляет предмет владения очень большого числа людей, прилагается наименьшая забота» , — указы­вал Аристотель). Затем — экспроприация, упразднение зачатков собствен­ности, развал ценностей созидания (доктринальный спор между В. Лени­ным и О. Бауэром о налогах и экспроприации завершился практической победой первого). В итоге в России собственность выросла из «выпро­сил», или «подарил», или «обобрал». И от этого собственности очень мало (тогда как редисгрибуции очень много), и она не крепка и не уважается",

— мессианская насильственность: идея всегда относительна, забвение чего в одноколейной классовости влечет онтологизацию частичной пози­ции. Как результат в теории — претензии на всезнание, ментальное исчер­пание действительности, на практике же — искажение естественно-истори­ческого хода вещей в претворении, прикладном завершении знания. Вместе с гносеологически нескромной, некритической самоуверенностью появля­ется «дух непогрешимости и нетерпимости, отрицания всего, что несоглас­но с принятой точкой зрения, что отличается от нее. Вместо широты пер­спектив устанавливается узость взглядов. Вместо свободы творчества рекомендуется принудительное равновесие силы»¹². Чего стоят «кровавая ненависть» ко всему, что желает «отделиться от братства с человечеством», готовность огнем и мечом постоять за вселенское обетование, всеобщее счастье (в забвении счастья личного). Вспомним В. Белинского: «Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем; без насильствен­ных переворотов, без крови... Да и что кровь тысячей в сравнении с уни­жением и страданием миллионов».

Счастье и кровь. В плоскости этой конъюнкции утверждались нечаев-цы, политические насильники, заговорщики-террористы, анархисты, по призванию и профессии бунтари, по роду занятий нигилисты, социальные инженеры-большевики. Перечень внушительный. С высот нашего горько­го опыта, однако, нисходит понимание: кровопускание и идея, мечта, идеал топологически не совместимы;

— гражданский раскол: допетровская и послепетровская Русь, подчер­кивал В. Ключевский, «не два смежных периода нашей истории, а два вра­ждебных уклада и направления нашей жизни, разделивших силы общества

Герцен А. И. Собр. соч. В 8 т. Т. 3. С. 415. " 11ол знаменем марксизма. 1923. № 10. С. 89.

"См.. Розанов В В Сочинения. Л., 1990. С. 46.

^пНовгородцев II И Об общественном идеале Берлин, 1922 С. 79.

384

25 Зак. 3993

385Раздел VI

и обрашнших п\ па Gopi ■ \ дру) с друюм, имесю ιοί о, чюбы заставить] их дружно бороться с трудностями своего положения»¹³ Отсюда, по вы­ражению Η Карамзина, и пошла «русская идея» как проект создания на­ционально-государственного могущества с западнической ориентацией н' в борьбе с почвой — общинностью, деспотией, крепостничеством Οπίιο-ζ: зиция «почва — цивилизация», возникшая с Петра I, знаменовала раскол Руси по осям государственность (самодержавие) — 1~ражданское общество (антиабсолютизм, свобода, демократия), народ (патриархальная, малопро­изводительная, темная, забитая масса) — интеллшенция (либерально на­строенные, свегски образованные, просвещенные слои) Преодоление рас-, кола, в каких-то атавизмах бытующего и поныне, видится вследствие! создания а) крепких производителей — собственников на селе (неиспове­димы пути аграрной реформы в России задуманная по реформе Алексан­дра II передача надельной земли в собственность крестьянам, к несчастью, была отложена, освобожденное без земли отечественное крестьянство не трансформировалось в фермерство, реформа Π Столыпина дала долго­жданное право на земельный удел, но была прервана Октябрьским пере­воротом и последующей коллективизацией, разрушившими естественную тягу крестьян к свободному землепользованию Аграрный вопрос в пол­ном объеме не решен и по сей день), б) политически умеренного, сбалан­сированного по типу поведения, реформоспособного среднего класса в городе, в) гражданского общества — совеш с самого 1905 г сложились и действовали как органы разрушения муниципальной и государственной власти При путеводительстве партии в советах у нас отмирало не государ­ство, а гражданско-самодеятельная организация Абсолютистское (реци­див централизованно-самодержавно1 о петровского реформирования) со-трясание основ цивилизованнности на национальной почве скатывало нас по эволюционной лестнице к социальному неандертальству Шанс выско­чить из бочки Данаид, из обстоятельств победивших нас почвы и социа­лизма — в повороте к цивильно действующему, легитимному плюрали­стичному гражданскому обществу, уравновешивающему централизм и государство,

— самобичевание народу, как и личности, нужно «самоуважение, а не самооплевывание» (Ф Достоевский) У нас же почему-то не ищут выхода с использованием положительных программ, а клеймя ι, осуждают про­шлое Между тем мазохизм — позиция не жизнестойкая В чем-то оправ­данное социальное покаяние обессмысливается, будучи возведено в ранг

Национально государствен)'ая идеология

^официально санкционированной липни. Дабы не исющлп, жииые народные |СИЛЫ, не потворствовать козням врагов, тайным умыслам подтачивания Нфепкой государственности, не нужно винить себя как народ за некогда со-s вершенное правительством. Нет народов-поработителей, нет народов-пре-Едателей, нет народов-убийц. Есть ничтожные предводители народов, с ко-ί ТОрых должен быть персональный спрос за допущенные бесчинства;

I —расчеловечение: произрастающему на российской ниве «полному пре-|,Небрежению к лицу» (Н. Огарев) надлежит противопоставить обретение г Личностного начала. «Свобода лица, — писал А. Герцен, — величайшее ?' дело: на ней и только на ней может вырасти действительная воля народа. |?В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, ". как в ближнем, как в целом народе»¹⁴.

I — запредельность, отрешенность: тенденция рассуждать «принципи-I ально», отвлеченно, «освобождая себя от трудности надлежащей оценки | положения»¹⁵. В России говорят о боге, черте, социализме, нигилизме, че-• ловечестве, женщине отстранений — «вообще», не доходя до конкретных '. постановок, чураясь будничности, постепенности. Оттого душевное том-| ление, тоска по идеалу, внутренняя раздвоенность, извечное фрондерст-i во, надежда на чудесное — как род нервной болезни, а вовсе не знамени­тые «запросы», будто бы происходящие из наших «глубин» (И. Бунин); . — максимализм: «социальное нестроение» (Ф. Достоевский) вследствие ',-. гипертрофии идеалов, оказывающихся зауживанием реальности. В рево-| люции, замечает С. Франк, «мы всё подчинили политическим идеалам. ■ Всё: науку, религию, искусство, частную жизнь. Некрасова ставили выше Пушкина; сомнения в духовной правде идей Белинского, Добролюбова, Чернышевского представлялись хулой на духа святого; научные теории I оценивались не по их внутреннему содержанию, а по тому, клонятся ли $. они к оправданию революции или, напротив, реакции; религия с самого начала объявлялась ложной; «умеренный», «умеренность» были бранны­ми словами». Суть же дела, продолжая мысль С. Франка, состоит в отри­цании крайностей, творения кумиров, разжигания веры в революцию, со­вершенный общественный строй, власть и безвластие, демократию и т. д. Суть дела в упразднении абсолютов: все, кто обещали абсолютное добро, как правило, творили зло, все, кто искали абсолютную правду, как прави­ло, находили неправду.

Объем и интенсивность эскиза идеологии возрастут благодаря дополне­нию представлений о том, чего нам не нужно, описанием положительных

"Ключевский В'. О Курс русской истории. М., 1980. Т. 17. С. 132.

"Герцен 4 И Собр. сом В 30т. М, 1955, Т. 6. С. 14.

"Булгаков С. Н. Героизм И подвижничество // Вехи. М, 1990. С. 45.

386

387

25*Раздел VI

ценностей, ради которых можно жертвовать в настоящем. В кругу этих ценностей выделим:

— солидарность: в России, на что уже обращалось внимание, фактиче­ски стирались различия между завоевателями и завоеванными. Российская империя в силу этого — мощное монархическое государство, а не колони­альная держава. (После захвата того же Крыма не было и намека на мас­совое заселение плодородных земель из беднейшего Нечерноземья: в ото­шедшем к России Крыму виды на жительство в основном получали нерусские. Или идентичный пример из иной эпохи. На одного россиянина во времена социалистического застойного просперити расходовали 851 руб. бюджетных средств, тогда как на одного эстонца — 1268 руб. Вот вам Рос­сия — «тюрьма народов»!)

Захлестывающая Россию ныне волна внутреннего сепаратизма объясня­ется близоруким стремлением руководства административных и нацио­нальных территориальных единиц обеспечить в обстановке хаоса свои ме­стные интересы. Что касается внешнего сепаратизма (распространяя суждение на границы дореволюционной России), то тут правильно указать на изначальную дифференцированность российского цивилизационного тела, имеющего островной характер. Его слагаемые безъядерны, техниче­ски отсталы, нерыночны, что и предопределяет неглобальность (некоторые говорят — незрелость) политической тактики этих слагаемых, склонных, употребляя психоаналитический термин, к регрессии — националистиче­скому, т. е. социально более элементарному поведению, диктуемому конъ­юнктурой. Выбивая политические преимущества, сепаратисты упускают из вида экономическую сторону — мирохозяйственные связи. Парадок­сально, но факт: достижение равноправия в политике оборачивается для республиканских периферий экономическим отставанием. Это парадок­сальное правило «чем больше политической независимости от России у бывших ее частей, тем ниже у них уровень экономики» выступает — в под-спудье — естественным ограничением поползновений сепаратизма;

— преемственность: нельзя подрубать национальные корни. Все про­изошедшее у нас, с такими, как мы, с нами — наша история. И ничто не может быть ни выброшено из нее, ни к ней добавлено. Принимая наслед­ство, мы принимаем и долги. Однако, осуществляя связь времен, эпох, поколений, воздавая по заслугам виновным, освобождая безвинных, неся ответственность за свершенное, мы гордимся наследием, критично расце­ниваем себя как карликов, но стоящих на плечах гигантов;

— гуманизм: каждая человеческая личность, говорил В. Белинский, — выше истории, выше общества, выше человечества. Новая национально-государственная идеология подчиняет этническое личностному. Отбросить

Национально государе таенная udtojwei

учение об абсолютной ценности человеческой личности — значит превра­тить все демократические требования нашего времени в пустые разгла­гольствования. Подобный взгляд хорошо ложится на российские челове­колюбивые национальные традиции, культивирующие то убеждение, что «все народное ничто перед человеческим, главное — быть людьми, а не славянами» (Н. Карамзин);

— государственность: беззастенчиво вмешивающееся во все отсеки групповой жизни Российское государство всегда стремилось к безраздель­ности и беспредельности. В настоящий момент стоит задача оптимального разделения сфер влияния: государство инициирует макроадминистриро­вание на державном уровне, тогда как на всех других уровнях культиви­руются самодеятельная ответственность и инициативность.

Прежняя, с привкусом национализма, этногосударственная идеология поднимала на щит силовую, конфронтационную триаду — самодержавие, православие, народность. Нынешняя, избегающая этнодиктаторских по­рывов национально-государственная идеология вводит консолидирую­щие, консенсуальные столпы — демократия, веротерпимость, солидар­ность. Отсутствие этнического, классового, конфессионального в реестре реперов национально-государственной идеологии не ущемляет патриотич­ность, выводя ее на новый уровень трактовки и понимания.