Раздел V

он ест траву, как вол...; поворачивает хвостом своим, как ведром; жилы... на бедрах его переплетены; ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья; горы приносят ему пищу...; нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; круг зубов его — ужас...; от его чихания показывается свет; глаза у него, как ресницы зари; из пасти его выходят пла­менники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка...; дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя; на шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас; сердце его твер­до, как камень, и жестко, как нижний жернов; когда он поднимается, сила­чи в страхе, совсем теряются от ужаса; меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы; железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево; он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь; нет на земле подобного ему: он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости»²⁵.

В идеале государство не урод, не перерожденец, не садист, находящий забаву в том, чтобы насиловать народ, притеснять общество, ущемлять гражданина. Государство — организация, естественноисторически развив­шаяся из потребности институционально-иерархического регулирования деятельностного обмена. Однако полезное целому может идти вразрез с интересами части. Требуемое организации, отмечает Ж-Ж. Руссо, «почти никогда не осуществляется иначе как силой — партикулярные интересы всегда этому противятся»²⁶. Обслуживая интересы целого, государство, как мы знаем, может вставать в надсоциальную и асоциальную позицию, на­ступающую на самость, подрывающую экстерриториальность и общест­ва, и лица. Такова одна сторона дела. Другая заключается в невозможно­сти исчерпывающих народных гарантий от своеволия, волюнтаризма власти. Власть часто импровизирует, действует под влиянием чувств (бес­сознательные импульсы, аффекты). Верно утверждает Б. Спиноза: «Те, кто тешит себя мыслью, что... стоящих у власти можно склонить руководство­ваться в их жизни одним разумом (правоустановленными рационально-все­общими нормами. —Авт.)... грезят о золотом веке поэтов или о сказке»²⁷. Власть бывает неразумна, нерациональна — прямо по Т. Гоббсу, — слов­но слепая дубина, абсолютная мощь чудовищно жестокого молоха, безли­кого, тупого, бездушного. Персонифицируясь, она оборачивается алчной диктатурой лица — тиранически чистая потестарность автократического

25 Иов, 40—41.

"Руссо Ж. Ж. Трактаты. М., 1969. С. 150.

²⁷ Спиноза Б. Избр. произв. М., 1957. Т. 2. С. 289.

270

Государство

,

плана — султанизм, бонапартизм, цезаризм. Деперсонифицируясь, она становится диктатурой требующего жертв института — этакратии тотали­таристского, хунтистского толка.

Воля граждан неотождествима с волей верховной власти. Совпадение собственных частот колебаний одного и другого если не раритет, то на­стоящая редкость, плодящая коллизии, трения отношений в триаде «госу­дарство—общество—личность». Феноменологически ясно: гипертрофии членов триады нарушают гарантийность жизни, разбалансируют сущест­вование, последовательно давая патологию этатизма (подмена государст­вом общества); охлократии (подмена обществом государства со сломом универсальных правоотлаженных институтов, установлением порывистой, нервической власти толпы); вождизма (подмена личностью государства и общества на базе апостольства героико-иророческой харизмы). Сущност-но же — колоссальной сложности и остроты вопрос: как, не деформируя жизнь, добиться конкордии персоналыюго-социального-государственного? Древний Восток и эллинистический Рим поставили на властный монолог с его жестко иерархированными авторитарно-бюрократическими техно­логиями. Запад с обстановки античного полиса тяготел к диалогической консенсуальной политической культуре с мягкими технологиями парла­ментской демократии. Обозначились, таким образом, две кратократиче-ские ветви: хозяйская политарная и институциональная гражданская власть. Заочная полемика между ними не завершена посегодня.

Предпосылкой впадения в азиатчину служит введение чрезвычайщины, ликвидация сдержек и противовесов, универсализация культа грубой силы. Объявляя, что «страницы счастья — пустые страницы истории» (Г. Гегель), ничтоже сумняшеся, государство контингентирует существование. В сточ­ной канаве находима ли правда? Когда заботы целого поглощены целым, тут не до посторонностей субтильностей типа «общество», «личность». Ни­какой беллетристики: народ — податливый материал экспериментирования.

Осенью 1918 г., в период перемирия, Франция отбирает в германском плену русских солдат и переправляет их в трудовые лагеря без репатриа­ции. Что же правительство большевиков? Занято укреплением собствен­ной власти. Нечто схожее по зоологизму — отношения целого (государ­ства) к части (подданным) в третьем рейхе, условия проживания в котором сводились к порабощению населения. «Какое счастье для правительства, когда люди не мыслят. Мышление должно состоять только в отдаче или исполнении приказа», — оправдывая программу деинтеллектуализации и милитаризации народа, говорил Гитлер.

Обеспечение защиты прав лица и общества достигает народовластие: государство вмешивается в общесоциальный порядок в той мере, в какой

271Раздел V

допускают граждане. Диспозиционально и презумптивно государство ру­ководствуется народной волей, народной санкцией. Поскольку решение на­рода в чистом виде принимается в весьма затратном, неоперативном, а по­тому трудно реализуемом поле непосредственной демократии, постольку в своей практической линии граждански ориентированное государство тя­готеет к a proiri народолюбивым мягким ламинарным технологиям соци­ального устроения, исключающим турбулентные интервенции в реаль­ность и отдающим пальму первенства мелиоризму и эволюционизму²⁸.

Конвенциональная теория государства. Государство — плод договора, заключенного людьми между собой при невозможности дальнейшего пре­бывания во всеобще враждебном состоянии bellum omnium contra omnes (война всех против всех) (Платон, Полибий, Цицерон, Г. Гроций, Т. Гоббс, Д. Локк, Б. Спиноза, Д. Лилберн, Д. Мильтон, Ж-Ж.Руссо, И. Кант, И. Фих­те, Т. Пейн, А. Радищев, декабристы). Основоположником платформы справедливо считается Платон, вполне логично, казалось бы, размышляв­ший: так как в естественном состоянии господствует право силы, всяк дей­ствует произвольно, эгоистически, сообразно принятой им тактике выжи­вания, все поступают неправедно и, страдая, находят целесообразным «договориться друг с другом, чтобы и не творить несправедливости, и не страдать от нее. Отсюда взяло свое начало законодательство и взаимный договор»²⁹. Не входя в критику несообразий толкований существа «есте­ственного» состояния то как брутальной дикости (Т. Гоббс), то как идил­лической пасторали (Ж-Ж. Руссо), отметим крайнюю симпатичность двух идейных мотивов позиции.

Первый мотив — контрактационность государства. Взаимодействия людей в государстве опираются на некие конвенансы. Государство не лодка, управляемая как попало: «кто сел, тот и правит». «Каждый... пе­редает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех вместе каж­дый член превращается в нераздельную часть целого»³⁰. Флуктуации це­лого при злоупотреблениях верховной власти отменяют договорный характер обязательств: в таких случаях народ восстает. Важна не джасти-фикация социального бунта, важно понимание, что переход из естествен­ного неполитического состояния догосударственных общностей в госу­дарственно-политическое состояние предполагает обуздание власти силы

■^Подр. см.: Политическая антропология. М., 1995; Реформы и контррсформы в России. М, 1996.

¹⁹Платон. Государство. 358с—359а. ³⁰Руссо Ж. Ж. Цт. соч. С. 160.

Государство

силой власти, что и открывает просторы всеобщей свободы. Не «свобо­ды от», а «свободы для». Свободу, назидает Г. Гегель, нельзя представлять превратно в формальном, субъективном плане, согласно чему офаничение влечения, вожделения, страсти, принадлежащей частному лицу, выдается за ограничение свободы. Наоборот: такое ограничение есть просто усло­вие, делающее «возможным освобождение, а общество и государство яв­ляются такими состояниями, в которых осуществляется свобода»³¹.

Второй мотив — институциональная правосообразность (номо-, ордо-кратичность) государства. Трансформация догосударственного состояния в государственное протекает как кристаллизация в цивилизации механиз­ма обезличенной формально-правовой регламентации общения. С момен­та иституциональной кодификации обмена деятельности, в которой не разглядеть индивида, человек поднялся на более высокий уровень персо­нального отчуждения, став существом не судьбическим, а правонивелиро-ванным, юридическим.

В естественном состоянии люди неравноправны, неравноправность их детерминировалась «хитростью», «силой». В фаждански-политическом, государственном состоянии люди равноправны — однопорядковы перед законом, властью. Сугубо заблуждался Т. Гоббс, полагая, будто воля госу­дарства равнозначна воле персонифицирующих ее лиц (людей, собраний, облаченных властью)³². Воля государства — институционально-правовая воля, несинонимичная воле индивидуально властвующей (правящей). Вла­ститель, верша суд неправедный, своекорыстный, способен действовать негосударственно, противоправно. Отсюда следствия:

— идея имманентных человеку самоценных качеств (прав и свобод), от него не отчужденных, по договору никакой инстанции не передавае­мых. Есть нечто, не подводимое под юрисдикцию государства и права, и это нечто — «самость», «персоналитет», абсолютно суверенный, внепра-во-безгосударственный. Государственно-правовые интервенции терпимы и законны в пространстве институционализированного человека, но не че­ловека вообще;

— идея закона как неперсонифицируемой пропозиции — универсаль­ного, общеобязательного императива, нормы «для всех», а не «для всех ос­тальных». В цивилизации contra варварству нельзя быть ни «вне», ни «над» законом. Позволительно быть «иод» законом, чем гарантируется граждан­ская универсальность правосознания, праводействия. Как акцентирует

³¹ Гегель Г В Ф. Соч. МЛ., 1935. Т. VIII. С. 39—40. ^иСм : Гоббс Т. Избр. произв. М., 1965. Т. I.C. 351.

273Раздел V

Д. Локк: «Ни для одного человека, находящегося в гражданском общест­ве, не может быть сделано исключения из законов этого общества»³³.

Хотя модель договорное™ государства умозрительна, не верифициру­ется ни на фактуре, ни как схематическая конструкция, она тем не менее полезна дидактически: авторитаризм и правовой строй несовместимы; формальная правосообразность исключает героическую харизму; госу­дарство в своих притязаниях ограничено законом, равно как и волей гра­ждан; субстанциальный корень государственной власти — формальное право и народная легитимация; суверенитет человека есть не скованная ни правом, ни государством верховная власть его над самим собой; государ­ственная апроприация человека невозможна; человек не компонент госу­дарства; им выступает гражданин (персона), личность, выполняющая свой долг перед Отечеством .

Этатизм. Государство — самодовлеющая универсалия, право которой в цивильном — наивысшее. Государство — шествие самого бога в мире, основание его — власть беспредельно свободного, осуществляющегося как всеобщая воля (Г. Гегель).

Государство возникает там и тогда, где и когда появляется необходи­мость обособления функций социального целого, где и когда целое заявля­ет самодостаточность, обнаруживает, обнажает особые, высшие интересы. Сосредоточивая под своей эгидой всю полноту власти, целое реализует ее через «силу» и «право». В таком первоисточном смысле государство при­мыкает к «империи». «Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это но­вое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас»³⁴, — повествует Екк­лесиаст. Империя — не особый (модифицированный) тип государства, а исходно само государство, опирающееся на силу (военную власть) и юрис­дикцию («imperium» есть полнота власти, полномочия). В геральдике сим­волы власти и права передаются фасцией — связанным кожаным ремнем пучком прутьев с воткнутым в него топориком — знаком полномочной должностной и карающей власти. Государство как имнерия и империя как государство — институциональные субъекты социальности, наделены пол­нотой власти, на данной территории в данном народе стяжают монополию на силовую и правовую инициативу. Человек может жить внегосударствен-ной жизнью отшельника, затворника, дервиша, правдоискателя. Лицо, гра­жданин, персона скованы гарротами государства, которое по отношению к ним выполняет функции должностного побуждения, принуждения: с

"Локк Д. Соч. М, 1988. Т. 3. С. 316. "Книга Екклесиаста, 1,10.

274

Государство

наличным бытием каждого оно соединяет что-нибудь в качестве его усло­вия (порядок частичных ролей) так, что, если «он хочет сохранить первое, ему приходится мириться и со вторым»³⁵. Государство, говоря кратко, жизнедействует как машина выработки условий, анаболитический меха­низм канализации импульсов от людей, народа, общества с образованием вещества социально упорядоченного, цивильного существования. В фун­даменте этого анаболитического механизма, как отмечалось, — монопо­лия, исключительное право на иституциональную (судебную, силовую)

инициативу.

Так как «монополия» — силовая и правовая прерогатива государства — воплощение этатизма, генетически совпадающего с империализмом (сим­биоз милитаризма и юридизма), экспликацию природы этатизма оправдан­но совместить с экспликацией природы абсолютной государственной вла­сти, достигаемой в империи.

За соответствующей исторической фактурой обратимся к истории

Рима.

Вторжение галлов, повлекшее распад латинской федерации, с середины IV в. до н. э. вынудило Рим восстановить свое ведущее положение в Ла-ции силой. В 340—338 гг. идет латинская война за гегемонию Рима в сре­де латинских городов. После разгрома коалиции латинов, аврунков, воль-сков, кампанцев населению неримских городов даровано право римского гражданства. Затем начинается вторая Самнитская война (326—304 гг.), направленная на аннексию Кампании, греческого Неаполя. Третья Самнит­ская война (298—290 гг.) позволила существенно расширить территори­альные владения Рима — он подчинил себе всю среднюю Италию от реки По до северной Лукании. Победив Пирра, с 272 г. Рим продолжает терри­ториальную экспансию — берет Тарент, покоряет независимые племена от Мессанского пролива до реки Рубикон; с этого момента он — крупное го­сударство западного Средиземноморья.

Начало империи, следовательно, связывается с: 1) завладением главен­ства среди равнодостойных городских центров; 2) наращиванием терри­торий через пространственную экспансию. Далее — последовательное усиление государства с дальнейшим ростом территорий за счет захвата. Одно подталкивает к другому: силовое присоединение земель опирается на укрепление государственной машины. Растет внешний экстремизм, рас­тет милитаризация, внутренний этатизм.

I Пуническая война с Карфагеном начинается из-за Сицилии, которая в 241 г. становится первой внеитшшйской римской провинцией. 11 Пуническая

"Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. М., 1971. Т. 2. С. 37.

275

18*Раздел V

война — следствие пресечения силой карфагенской колонизации Европей­ского материка. В 201 г. подписан мирный договор, лишавший Карфаген заморских владений; африканская держава перестает быть метрополией. Рим же, создавший собственный флот, получивший по контрибуции кар­фагенскую флотилию, оказывается гегемоном западного Средиземномо­рья. Следующий виток имперостроительства — покорение эллинистиче­ского Востока, 1 и II Македонские войны, отторжение от Македонии территорий в Малой Азии, Эгейском море, установление контроля над Македонией, Грецией, война с Антиохом III, укрепление позиций в восточ­ном Средиземноморье. Потом — покорение Коринфа, разгром Ахейско­го союза, подчинение Малой Азии, Сирии, Иудеи, Египта. Затем — III Пу­ническая война, разрушение Карфагена, покорение Испании, Пергама. Таковы вехи 120-летнего силового оформления Римской империи — круп­нейшего государства древности.

Безмятежная державная гомофония продолжалась, а все признаки ее безнадежного деграданса между тем были налицо.

Интересен вопрос: отчего пал Рим?³⁶ Продолжим движение в интри­гующем сюжете. В самом деле: каковы причины упадка государственной суперструктуры, поддерживаемой жесткими политическими технология­ми милитаризма, централизма, бюрократизма (командного администриро­вания)? Говоря односложно и притом не расширяя фактуры, мы склоня­емся к мысли, что корень упадка Рима — в невозможности противостоять внутреннему варварству³⁷; Рим был низвергнут самим Римом. Укажем в связи с этим на такие моменты.

1. Люмпенизация свободных производителей, опускавшихся на социаль­ное дно в поисках пропитания, — интенсивный приток рабов (результат аннексии территорий) сопровождался массовым вытеснением из производ­ства полноправных граждан с прогрессивным ростом деклассированных элементов, пауперов, маргиналов.

2. Сильнейшая имущественная дифференциация населения. Новые тер­ритории не осваивались измученными войной свободными крестьянами, попадали в пользование нобилей, — имперское движение вширь увеличи­вало благосостояние не народа, а правящей верхушки, провоцируя рост социального напряжения.

3. Пассивное торговое сальдо, подрывавшее хозяйство, — доходной статьей государства была едва ли не одна выплачиваемая завоеванными контрибуция; по мере прекращения притока средств нарастали трудности,

"См.: Реформы и контррсформы в России. С. 266—281. ³⁷ Аналогичный взгляд выражал П. Бицилли.

276

Государство

преодолевавшиеся развитием не производительного, а ростовщического капитала (бурный рост кредитных, меняльных, ссудных, откупных ком­паний).

4. Просчеты в госстроительстве — в Риме так и не оформилось уни­тарное государство с равными правами граждан и полномочиями анкла­вов. Имелась пестрая, внутренне дифференцированная федерация полиэт­нических несамоуправляемых территорий, руководимых центральной властью.

5. Неоперативность и нерациональность управления провинциями, рас­падавшимися на неравноценные общины (свободные, договорные, зависи­мые) с различным регламентом уплаты налогов, порядком исполнительной власти (очередной предводитель провинции издавал эдикт о принципах вла­ствования, что порождало сугубый произвол действий должностных лиц (консулы, проконсулы, преторы), стимулировало разорительную для насе­ления практику поборов (ростовщики, публиканы)).

6. Рост бюрократии, усложнение должностной иерархии, иррадиация власти по гражданскому (сенат, магистраты) и духовному (жреческие кол­легии — понтифики, фламины, салии) секторам.

7. Социальные междоусобицы, внутренние трения в обществе: проти­воречия нобилей (землевладельческая знать) — всадников (торгово-рос-товщическая знать); аристократии — плебса; полномочных — неполно­мочных групп населения.

8. Обезземеление крестьянства, подорвавшее боеспособность армии. Так как легионы пополнялись из числа лиц мужского пола, имевших рим­ское гражданство и земельную собственность, а массовая люмпенизация свободных производителей лишала их возможности землевладения, без­земельные призыву не подлежали, цензовый принцип армейской комплек­тации нарушался, численность армии падала, боеспособность снижалась.

9. Отчаянная политическая борьба — сошлемся на эпопею братьев Гракхов и их адептов, столкновения оптиматов и популяров и т. д.

10. Коррупция — чего стоит одна югертинская война с подкупом вое­начальников, распродажей боевой амуниции, вооружений.

11. Противостояние провинции (национальные движения) метрополии — перманентные восстания на окраинах (кельто-германские племена, африкан­цы, сицилийцы, италики, война Митридата и т. п.).

12. Кризис власти —диктатура Суллы и ею самоотставка, обострившая борьбу за власть с втягиванием в нее периферий (италики, испанцы).

13. Восстания рабов, классовые конфликты.

14. Деспотизация власти —триумвират Помпея, Красса, Цезаря после раз1рома восстания Спартака.

277Раздел V

15. Падение нравов. Верхи разлагались от роскоши, пресыщения; низы — от нищеты, невостребованности. Непроизводительность, праздность обу­словливали разврат как социальный, так и моральный. В вегетативной сре­де безысходности, неучастия происходила универсализация Каталины как общественного типажа и Клодии как типажа персонального. Обо всем этом сокрушался Саллюстий, говоривший о необходимости формирования наро­да — свободных производителей, крепких собственников, ответственных i-раждан.

Народ, однако, в империи не формировался.

Производительная отсталость рабства, падение уровня жизни неимущих, гнет социальной и местной власти, внутрисоциальные пикировки, антаго­низм метрополии и колоний демонстрировали крайнюю неотлаженность образа существования, свидетельствовали о беспочвенности имперских претензий Рима на владычество миром. Решительными действиями попра­вить положение тщился Цезарь, ставший на путь реформ. От имени госу­дарства он ввел прямые налоги, издал закон против злоупотреблений наме­стников, интенсифицировал колонизацию провинций (Рим реализовывал не греческий — пространственный (клерухии, катекии), а финансово-торго­вый (ростовщичество, аренда, откуп) тип колонизации) — инспирировал переезд на периферию 80 тыс. граждан, предоставил гражданство абори­генной знати, дал автономию ключевым городам, демократизировал управ­ление — расширил сенат, увеличил число магистратур, провел раздачу зе­мель солдатам, на 1/4 списал долг популярам, на 1/3 снизил налоги в азиатских провинциях. Цезарь ввел и сам титул «император», подчеркивая причастность к высшим командным армейским и духовным началам. «Им­ператор» ассоциировал пожизненную связь с войском, пастырство нации («отец отечества», «великий понтифик»), сакрализовывал власть в персоне. Рим стал империей, или монархией августейшей особы, военно-духовной вотчиной властвующего лица.

Инновации Цезаря улучшили ситуацию, но не решили главного — не повысили державную кредитоспособность империи как таковой. Центра­лизовав и сакрализовав власть, Цезарь повысил ее имперскость, что дис­сонировало с народно-демократическим духом преобразований. Империя способна модернизироваться лишь в сторону империи. Этнически гете­рогенные, цивилизованно неоднородные, культурно несопряженные, со­циально конфликтные части возможно удерживать в целом силой армии, административного гнета. «Народно-демократическое», «республикан­ское» — плохая сущностная канва для оптимизации «имперского». «Им­перия» — другой архетип, требующий иных технологий улучшения. Не-сообразие содержания форме преобразований было уловлено обществом.

278

Государство

В марте 44 г. с Цезарем покончено. Цезарь убит заговорщиками за дефор­мацию перспектив, искажение логики имнеросозидания. Понимая это, более или менее удачливые его преемники только восстанавливали эту логику с тем или иным успехом для себя, преодолевая сопротивление об­стоятельств. Не стремясь к явленческой полноте, воспроизведем и про­комментируем нужное нам в потоке истории, обращая внимание на то, что весь постцезарианский период есть борьба первых государственных лиц за укрепление властных основ империи.

Октавиан (внучатый племянник Цезаря) — упрочил власть, погасил междоусобицы (второй триумвират, борьба с Брутом, Кассием, Секстом Помпеем), разбил Антония, присоединил Египет, установил принципат, ужесточил закон (по части рабовладения), стимулировал мероприятия по укреплению, развитию семьи и брака (холостяки ограничивались в праве наследования, занятия должностей, многодетные подводились под патро­нажные программы), пожаловал гражданство кельтским, лигурипским пле­менам, нещадно подавлял восстания в Фиваиде, Сирии, Малой Азии, Ис­пании, Далмации, Паннонии, расширил европейскую колонизацию (запад Европы), после смерти великого понтифика триумвира Лепида сосредо­точил в своих руках всю полноту власти (военной, гражданской, духов­ной). Двоевластие императора и сената в республике со времен Октавиа-на Августа стало формальным; за фасадом его — личная монархическая власть иринцепса.

Тиберий (усыновленный Августом) — развернул борьбу с сенатской оппозицией за упрочение режима личной власти, закон «об оскорблении величества римского народа» использовал для расправы с личными вра­гами. Едва ли не первый случай в прошлом апелляции к законодательст­ву для узурпирования власти. Характерное смешение государственного и срощенного с ним персонального (манифистирующего государствен­ное) проявляется при режиме Сталина, вводящего уничтожающий ярлык «враг народа» (в «народе» слиты «государство», «нация», «партия», син-кретизированные в лице «первого маршала»), и при режиме Гитлера, пользующегося не менее чудовищным клеймом — «враг государства и народа» («государство» как институт дистанцировано от «партии» и «на­рода», но неотделимо от «фюрера»).

Гай Цезарь (Калигула) — усилил борьбу как с аристократией, так и с

народом.

Нерон — пресек попытки восстановления республики, репрессировал членов сената. Снимая с себя подозрение в поджоге Рима, переложил ответ­ственность за это на первых христиан — ход, превратившийся в элемент хорошо просчитанной политической технологии по усилению репрессий,

279Раздел V

Государство

укреплению режима собственной власти. (Напрашивается аналогия с огол­телой кампанией против коммунистов, обвиненных фашистами в поджо­ге рейхстага.)

Веспасиан — покончил с междоусобицами, гражданской войной, пода­вил восстания в Понте, Иудее, вывел на авансцену политической жизни знать провинций.

Август завещал не расширять границ империи по причине нехватки средств для обслуживания территорий. Веспасиан реализовал нетривиаль­ный державный ход: держать в узде периферию возможно не силой цен­тральной власти, а компрадорством местной аристократии.

Домициан — подавил мятеж сенатской оппозиции, провел казни сена­торов, конфискацию имущества у аристократов, предпринял перетряски в аппаратах законодательной и исполнительной власти. Убит, проклят се­натом, что знаменует поворот в сторону ослабления единоличной импе­раторской власти и усиления власти высшей бюрократии.

Нерва — ставленник сената (по новому закону о престолонаследии бразды правления передаются не по родству, а по санкции сената), повел линию на укрепление политических позиций олигархов.

Траян — испанский провинциал — продолжил колонизацию Востока (вопреки завету Августа).

Адриан — сдал восточное направление экспансии, как бы предчувст­вуя кризис, принялся за обустройство государственных границ, положил начало политическому сыску, тактике гражданского, бытового фискальст­ва (фрументарии).

Антонин Пий, Марк Аврелий, Коммод — последние Антонины, завер­шают дление «золотого века», становятся участниками, свидетелями фрон­тального государственного кризиса. Марк Аврелий безуспешно ведет вой­ны с германскими, финикийскими, сарматскими народами. Падение боевых качеств армии и вызванные этим вынужденные политические и экономические уступки аборигенным племенам (предоставление римского гражданства, освобождение от податей, выплата субсидий) с целью контро­лирования территорий означали переход на имперское донорство. Провин­ция победила непомерно разбухшее государство цивилизационной отста­лостью, варварством. Центральной власти стало невыгодно, затратно, обременительно обслуживать сложившееся в наличных пределах целое. Общий периферийный нажим по контурам империи, неорганическая гра­жданская натурализация, политическая ассимиляция «инородцев» вызва­ли тотальную конфронтацию населения с государственной машиной. По­следняя, верно, способна некоторое время противостоять одному из своих слагаемых, однако при достаточно упорном, решительном выступлении

населения обречена на гибель. Империя, не имея народа, еще лавировала с населением, когда же оно отвернулось от империи, государственность была повержена ниц. Выступления внешних варваров — пустяковая по­верхность — варвары выступали и прежде; трещину дала сущность: им­перия лишалась субъекта — носителя имперской плоти — имперской вла­сти, имперских институтов, имперской воли, имперской судьбы. Череда державных метаний последующих правителей Рима лишний раз убежда­ет в правоте сказанного.

Непроизводительность рабства ухудшала положение населения. Не­скончаемые усобицы; неотлаженность регламента центральной власти (Ти-берий, Калигула, Клавдий, Нерон приходили к власти на волне борьбы с тиранией предшественников, а завершали правление резней соперников); фаворитизм; гипертрофированная роль дворцовой гвардии (Тиберий заду­шен префектом преторианцев, Гай Цезарь убит трибуном преторианцев, столь незавидная участь постигла и Пертинакса, императорство Дидия Юлиана куплено у преторианцев — сделка послужила поводом к развя­зыванию гражданской войны, в которой участвовали иные претенденты на императорство — легаты Нигер Альбин, Север) — повлекли ослабление центральной власти, предопределив рост местничества. В империи возник, распространился феномен местной культуры — возрождение локальных и региональных языков, обычаев, традиций; безудержная апология «сво­его» — доморощенного, локалистского. Аборигены перестали чтить Рим как Родину; Отечеством вдруг стала этнокультурная провинция. Волнения, начавшиеся на местах при Коммоде, усилились: выступали Британия, Гал­лия, Египет, Испания, Дакия. Продолжался развал армии, переставшей быть общесоциальной силой, перемалывающей местное, племенное.

Захвативший власть в войне легатов (куда были втянуты регионы — Парфия, Антиохия, Византии и т. д.) Септимий Север — провел админи­стративную, армейскую реформы, укрепил городскую общину, семью, по­ощрял ремесленничество, расформировал гвардию алчных, корыстолюби­вых преторианцев. С Септимия и при последующих Северах идет дальнейшая милитаризация и бюрократизация, повышающая экспансив­ность, а значит, жизнеспособность империи. Слияние этих параллельных процессов влечет оформление единого военно-бюрократического комплек­са. Иная далеко идущая акция Севера — расширение гражданской и со­словной государственной базы: права гражданства предоставлялись всем свободным жителям, грани между сословиями приобретают прозрачность (по должностной выслуге разрешается переход из низших сословий в выс­шие). Помимо этого Север легализует солдатские семьи (ранее запрещае­мые); организует солдатские поселки вблизи лагерей; позволяет воинам

280

281Раздел V

Государство

вести сельское хозяйство (военные лагеря, таким образом, превращают­ся в военно-земледельческие колонии; армия переходит на натуральное самоснабжение); выдвижение военно-хозяйственных колоний на погра­ничные полосы решает проблемы защиты внешних границ; армия стано­вится профессиональной и хозрасчетной. Север лишил Италию привиле­гированного положения в государстве, как бы уравнял в правах центр и провинцию.

Негативная чехарда на троне после Севера во многом ослабила живо­творный системный эффект нововведений. При Александре Севере углуб­ляется финансовый, при Максимине — гражданский, при Галиене — по­литический кризис — идет порочное полномочное и территориальное дробление власти.

Диоклетиан — решительно выступил против сепаратизма провинций и народных движений, ужесточая режим, разделил власть с Максимианом. Власть стала карательной в отношении как этносов, так и населения в це­лом. Усиление государственной, административной, военной власти дости­галось повышением оперативности управления. Страна делилась на 4 час­ти, подчиненные автономным соправителям. Военная и гражданская власть разделялись. При Диоклетиане империя окончательно становится синони­мом единоличной монархической власти. Старый «принцепс» сменяется новым «dominus» — господарским титулом и порядком правления. Откры­вается эпоха «домината» — юридически оформленного монархического царства без пережитков республики. Император надевает корону, заводит пышный двор, внедряется подобострастный церемониал с падением ниц, сенат вытесняется консисторией. Римская империя обретает черты монар­хии восточного типа. У Диоклетиана «империя» получает свое классиче­ское идейное завершение. В истоках, как отмечалось, «империя» совпадает с «государственно-полномочной властью». По ходу дела, однако, с персо­нификацией «государственного» «этатизм» подменяется «монархизмом». Наглядное подтверждение тому — показательный ряд форм правления в Риме: принципат Августа (государственно-террористический режим) — либерально-республиканская монархия Антонинов — военно-бюрократи­ческая организация Северов — восточная деспотия Диоклетиана.

Константин 1 — перенес столицу в Византии (впоследствии Констан­тинополь), образованием второго Рима (первый навсегда утратил значение столицы мира) фактически легализовал административно-государствен­ный раскол империи. Миланским эдиктом ввел свободу вероисповедания христианства (бывшей антигосударственной религии), завершил управ­ленческую реформу Диоклетиана, создал бюрократическую иерархию ти­тулов (кстати, заимствованную Россией), а с ней — питательную среду

административного произвола (коррупция, казнокрадство, лихоимство,

доносительство).

В период правления преемников Константина 1 — Константина II, Кон­станта, Констанция и двух племянников — усиливается удельность, ослаб­ляется централизм, увеличивается напор варваров по контурам государ­ства, развязываются локальные войны.

Юлиан — порвал с христианством (за что получил прозвище «отступ­ник»), восстановил в правах язычество, правда, мгновенно пришедшее в упадок, продолжил неудачную военную кампанию на Ближнем Востоке. Правление Юлиана положило однозначный конец как язычеству (невзирая на его возрождение, а скорее благодаря ему), так и военной мощи Рима. Рим обрел свободу от варварских культов, но попал в зависимость от вар­варов для ведения внешних и междоусобных войн.

Иовиан — сдал Персии часть Месопотамии, обнаружил неспособ­ность в противостоянии натиску германцев, славян, сарматов, мавров на

империю.

Валентиниан — вновь разделил империю, назначив августом Востока брата Валента. В диумвират братьев достигает пика бюрократизация вла­сти (и связанные с ней чиновные злоупотребления, вымогательства); в ре­зультате массового недовольства населения приходит в движение провин­ция (волнения в Британии, Галлии, Африке, Фракии, на Дунае, в Малой Азии); продолжается развал армии (процветает дезертирство); углубляется внутренний раскол народа, низы которого (рабы, колоны, ремесленники, крестьяне, куриалы) лишаются элементарных условий существования.

Феодосии — в последний раз объединил империю, сплотил западную и восточную части на некоторый срок за счет унификации и унитаризации идеологии: запрещены ереси, покончено с язычеством, укреплена государ­ственная конфессия — христианство.

После смерти Феодосия держава окончательно поделена на западную (Гонорий I) и восточную (Аркадий) половины. Нашествие варваров (вест­готов, гуннов) стерло с лица земли Западную Римскую империю в 476 г.; Восточная Римская империя прекратила существование в 1453 г. вследст­вие взятия Константинополя турками.

Каковы причины падения «вечного города» и олицетворяемой им госу­дарственной мощи? Близлежащий ответ: причина краха империи — «ве­ликое переселение народов», нашествие варваров (гунны, вандалы, остго­ты) — по-школьному правилен, но неприемлем. Формально верные, скорые, быстро находимые ответы — ненаилучшие. Основание держав­ной деградации Рима в нем самом, в его внутренней сущностной неспо­собности продолжать реализовывать свое полномочно-государственное

282

283Раздел V

Государство

назначение. Сбой дало целое; подточилось тотальное; ничтожный, дрян­ной, но собственный паразит пожрал колосса, вследствие чего гигант был низложен пигмеем.

«Цивилизация, эксплуатирующая, но не восстанавливающая, не может иметь иного результата, кроме ускорения конца»³⁸, — замечает Н. Федо­ров. Открытая аллюзия этой модели в ее политико-государственных ис­точниках — закат и падение Рима. Будучи мировой империей, Рим экс­плуатировал, но не восстанавливал вверенный ему историей участок цивилизации. Он перестал быть культивирующим началом для подвласт­ных, патронируемых им территорий, народов. Тем самым он был обречен. Катящееся под гору инертное его существование после правления Диок­летиана походило на затянувшуюся агонию измученного болезнью, утра­тившего вкус к бытию, выдохшегося человека. Личная бесталанность, бесцветность, бездарность многих и многих августов от Константина ис­ключительно до Ромула включительно, помноженная на ослабляющую по­тенцию центральной власти нескончаемую возню у трона, междоусобицы, лишь приближала трагическую развязку. Рим пал от имперской неполно­ценности отвечать чаяниям подданных, реагировать на вызовы беспокой­ного времени. Анамнез империи включает такие стадии углубления дер­жавного запустения и упадка.

1. Рим не справился с выполнением общецивилизаторских функций в отношении окраин. Цивилизация противостоит варварству жизневоспро-изводственным отрывом — более высоким уровнем культурных, инду­стриальных, гражданских, земледельческих технологий. «Империя» в наиболее широком смысле, подчеркивает П. Бицилли, есть отношение властвования — подчинения, отношение господствующего народа и под­властных³⁹. Подобное отношение реализуется через кратократическое по-тестарное начало, государственную опеку, силовое давление. Империя в начале своей повышательной фазы наращивает территориальную грома­ду, расширяя масштабы исключительно применением грубой силы. Далее, однако, о себе заявляет логика гарантийного воспроизводственного про­цесса. Завоевать территорию, народ можно — держать их в подчинении одной силой продолжительное время достаточно трудно. Трудно по при­чине затратности — рано ли, поздно ли, силы тают; воевать с народом на его территории невозможно. Для удержания завоеваний в отношении по­коренных окраин требуется программа приемлемого (по крайней мере достаточного для срыва немедленного выступления) существования.

^w Федоров Η. Φ. Философия общего дела. Верный, 1906. С. 209. ³¹⁾См.: Бицилли П. Наследие империи. // Рубежи. 1996. № 8. С. 83.

284

Если выработать ее удастся, империя, пребывая в повышательной фазе, самостабилизируется. В противном случае внутренние антагонизмы обо­стряются, освободительная борьба нарастает, удерживать целое в исход­ном порядке становится все затруднительнее, империя входит в понижа­тельную фазу развития, характеризующуюся державным деградансом вплоть до распада и краха. В отношении первого Рим преуспел. С держав­ной (аннексионистской) миссией он справился. Последнее, находя точное отражение в общественном сознании, обрело изящную форму поэтиче­ского наставления:

Ты же, о римлянин, помни — державно народами править, В том твои будут искусства...⁴⁰

Властное отношение «центр-гегемон — покоренная периферия» уста­новилось. Но поддерживалось оно исключительно силой. В отношении второго, следовательно, Рим провалился. Империя не выполнила культу-ротворческой, устроительной миссии, функции цивилизаторского обихо-живанил. Применительно к покоренной провинции следует проводить ли­нию либо ассимиляции, либо аккультурации. Ассимилировать столь представительные демографические массивы беспрестанно воюющий Рим технически не мог. Но и развернуть оперативную аккультурацию не мог также. Пространство империи удерживалось Римом твердой рукой — опорой на контингенты и чиновную иерархию. Абсолютно ничем не сдер­живаемое насилие плюс жесткая бюрократическая вертикаль, трансли­рующая на окраины командные директивы (импульсы-империумы), — слишком ущербная технология для удерживания в целом дискордантных частей. Провинция, превращенная в откровенный объект грабежа, заявила свой интерес через тотальную освободительную борьбу, непосредствен­ное восстание. Когда выступает территория, исстрадавшийся, униженный, обездоленный, измученный народ, в действие приводятся сокровенные эпические святыни, мобилизующие коллективную волю, высокий порыв под стягами «свободы», «незавимости», «избавления», — такую террито­рию, такой народ можно уничтожить, но не победить, что полностью обессмысливает пролонгацию империи как завоевательный институт, фор­му агрессивной силовой государственности.

2. Рим не выполнил своих прямых обязательств в отношении собствен­ного народа. Препятствием тому выступали бюрократизация и милитари­зация. Падение производительное™ труда (следствие отвлечения населения на военные кампании), срыв налоговой политики (следствие обеднения на­селения), натурализация хозяйства (следствие обезденежья трудящихся)

Вергилий. Энеида. VI, 847—853.

285Раздел V

Государство

перманентно превращали государство в диктатуру, не развивающую про­изводство, а сдерживающую его дальнейший развал. Власть императоров казалась неограниченной, но ею все труднее И труднее было распорядиться (о чем сетовал Юлиан-отступник). Страна, государство становились воен­но-бюрократической машиной, утрачивающей поддержку в народе. Уже­сточение репрессивной тактики империи в отношении аборигенов требо­вало увеличения затрат на ее обеспечение. Но разоренная провинция и разоряющиеся собственные производители оказывались банкротами. По­полнение бюджета вызывало нажим, в результате лишь росло недовольство граждан. Бюрократизация и милитаризация усиливали недовольство наро­да, рост недовольства народа усиливал бюрократизацию и милитаризацию. Порочный круг замыкался. Разрыв круга мог связываться с ослаблением бюрократизма и милитаризма, допущением производительной инициати­вы. Ничего подобного, однако, не предусматривалось. Бюрократия, сраста­ясь со двором (высшей властью), росла, приобретала уродливые, если не патологические формы (количество кормлений, раздач, пожалований было безучетным; число одних брадобреев при дворе достигало тысячи). Мили­таризм прогрессировал — следствие нейтрализации развертывающегося национально-освободительного (аборигеннот) движения. Производитель­ная инициатива гасилась командным центральным администрированием (вспомнить диоклетиановский эдикт «De pretiis rerum venalium» — едва ли не первую в истории попытку регулирования цен на товары и услуги свер­ху, вызвавшую взрыв недовольства). Следовательно, выхода для нормали­зации жизни (при недееспособности центральной власти) у граждан импе­рии, кроме как выступать против нее, блокируясь с инородцами, попросту не было. Безысходность же — сильнейший, практически не демпфируемый мобилизующий фактор социального сопротивления.

3. Рим не решил проблемы регламента власти. Это касается прежде все­го двух моментов: отправления и передачи властных функций. Отправле­ние власти во многом опиралось не на легитимный правоустановленный порядок, а на импульсивную импровизацию первых лиц. Правление упо-добливалось лицедейству, держава — театральной сцене, где коронованные особы не столько выполняли обязанности облаченных доверием народа государственных мужей, сколько играли. Притом скорее для себя, нежели для истории. Не случайно Октавиан Август на смертном одре просил про­водить его, как актера, аплодисментами. Неспроста Нерон перед смертью, как видавший виды постановщик, в отношении себя самого посетовал: «какой актер погибает». Игра без порядка, правил сказалась и в гипербо­лизированной роли дворцовой гвардии (преторианцев), учинявшей триви­альный самосуд в отношении императоров (трагедии Тиберия, Калигулы,

Пертинакса), устраивавшей торги на императорский трон (индукция вой­ны легатов). Аналогичное справедливо и касательно вопроса передачи власти. Самый опасный, тревожный момент государственности — после-властие, обостряющее борьбу за трон. Державу Александра Македонского разорила война диадохов. Кризис государства Селевкидов после смерти Антиоха VI целиком и полностью вызван династической враждой (с уча­стием членов царской семьи, временщиков, узурпаторов); по выделении Вавилонии, Персии, Мидии царства не стало. Для предотвращения пара­лича деятельности аппарата государственности смена власти должна про­текать в четко очерченном легитимном, правовом поле. Никаких актов, процедур, задающих канву, контур подобного поля, империя не имела. Довольно сказать, что вдова Севера Юлия Домна санкционировала бра­тоубийство. Под водительством матери (сын Бассиан) убивает брата (дру­гого сына — Гета). В какие тенета жизни ни заведут алчность, граничащий с умопомрачением разгул тщеславия!

Периодические ослабления центральной власти, неоперативность, неэф­фективность политического и хозяйственного дирижизма, по ситуации, шли на руку то местным земельным магнатам, то аборигенной знати, ра­зыгрывающим карту независимости. История Рима превращалась в исто­рию войны на три фронта: с народом, отечественной аристократией, або­ригенами. Вести такого рода войну сколько-нибудь длительный срок немыслимо. Правительство Рима не устраивало периферийных собствен­ников, добивающихся удельной самостоятельности. Падение производст­ва влекло невозможность, выплачивая дань аборигенам, развертывать для них цивилизационные программы. Зависимость от варваров (трудовые ре­сурсы, армейские контингенты) детерминировала расширение властного корпуса их ставленниками (этнизация власти). Державно центр изолировал­ся; претворялся троякий тип отложений — сегментировался народ; в саль-тусах фрагментировались магнаты; регионализировались окраины. Поли­тико-экономической феодализации страны центральное правительство противопоставить что-либо оказывалось неспособным. Пошел катастро­фический разрыв государственной ткани: по пространству некогда плотно сбитой, сплоченной структуры, как круги по воде, распространилась рябь выпадений из империи. Находящие поддержку у местных компрадоров, стали возникать провалы, черные дыры в облике отчуждаемых от целого территорий — варварских королевств. Таковы: Тулузское королевство вестготов, просуществовавшее почти столетие (419—507 гг.); столь же ус­тойчивое Африканское королевство вандалов (439—534 гг.); наконец, Бур­гундское королевство.

286

287Раздел V

4. Рим не сплотил население в народ посредством сильной националь­ной идеи, консолидационной ценностной платформы, духовной самоиден­тичности.

«Власть, — подмечает Ш. Денкен, — как раз определяется как сила, способная мобилизовать власть символов, чтобы превращать их в симво­лы власти»⁴¹. Добиться этого римская власть не смогла.

Империя натурально работает по принципу органического плавильно­го котла, переваривающего специфичность этносов, страт, интересов. Цен-тробежности нолиэтничности, ноликультурности, поликонфессионально-сти способна противостоять глубокая единительная державная идеология, унитаристское символическое осознание. Оно-то не выработалось, не от­кристаллизовалось. Часто пропагандистские инициативы в этом направле­нии развивал Октавиан Август, апеллируя к традициям равноправного гра­жданства: он козырял, что превосходил всех своим авторитетом, власти же у него, дескать, не более, чем у тех, кто был его коллегами по магист­ратуре (из торжественной надписи, найденной в древнем Анкире). Реве­ранс в сторону традиций позволял: а) не возмущать римлян против цен­тральной власти; б) поддерживать исходно высокое реноме Рима в борьбе с провинциями, территориями, народами; в) выделять римлян из населе­ния империи. Механизм консолидации «своих» против «чужих» не срабо­тал. К административным нововведениям прибегал Север, пытавшийся уравновесить в статусах провинции, лишая центральные области (Италия) привилегий в государстве. Здравый почин Севера блокировался совершен­но объективным препятствием: в имущественно, сословно, этнически дифференцированном государстве нельзя выработать стереотипа едино­го гражданства. Из гражданства исключались рабы и аборигены Африки, Галлии, Испании, Британии, Малой Азии, Ближнего Востока (за исключе­нием местных элит). Права населения, полномочия анклавов были не рав­ны, что позволяло проводить сугубо имперскую политику «разделяй и властвуй». Духовную реформу пытался вести Константин I, внедрявший-таки идею единой коллективной судьбы посредством огосударствления христианства. Порыв его во многом нейтрализован реставрацией языче­ства Юлианом-отступником, равно как вызванным упадком самоценности жизни состоянием смятения умов, повлекшим идеологические шатания, брожения, достигавшие опасной черты фронтальной эрозии духа (сектант­ство, еретические движения — арианство, донатизм, затем — несториан-ство, монофизитство). Как бы там ни было, но на доктринальном уровне

'Denquin 1. Science politiquc. P., 1991. P. 246.

288

Государство

Рим не представил архетипа общей, коллективной судьбы. Ему нечем было сплотить народ, мобилизовать его на державотворчество в противо­вес и вопреки центробежным, разъедающим стремлениям агонистов и циркумцеллионов, узурпаторов и копрадоров, магнатов и олигархов, плеб­са и аборигенов. При несложившемся собственном народе Рим погубили разрушающие принцип действия державного плавильного котла космопо­литы — аллохтоны, — не приобщенные к высотам «государства», лишен­ные «Родины» внутренние варвары.

Недовольство народа падением уровня жизни и ее гарантий, обострение борьбы классов, раскол властных элит, провалы центрального управления, стимулирующие удельщину, местничество, выступление аристократии, на­родные волнения, внутренний сепаратизм и внешний экспансионизм, — та­ковы общие, стандартные места, причины краха империй. По такой схеме шел распад Ханьской империи, поделенной военачальниками Цао Цао, Лю Вэем, Сунь Цюанем на северное (Вэй), юго-восточное (У), юго-западное (Шу-Хань) царства. Нечто глубоко родственное, сходное характеризовало распад Кушанской империи, империи Сасанидов. На фактуре «этатист­ских» перипетий имперских организмов с очевидностью проступает цик-лика повышательных и понижательных фаз. Повышательная фаза — вос­ходящий центростремительный вектор — обусловливает централизацию, автократизацию власти, наращивание территориального фонда, переход на ценностный унитаризм, единительную идеологию. Понижательная фаза — нисходящий центробежный вектор — детерминирует сепаратизацию, фрагментацию, феодализацию, дробление территорий, ценностный плюра­лизм, эрозию государственного сознания. Фазовые переходы из одного державного состояния в другое осуществляются силой — необходимой ре(де)централизацией власти, реставрацией (деформацией) консолидацион-ных ценностей. (Преодоление троецарствия, восстановление (Цзиньской) империи в Китае проходило как собирание земель твердой рукой полковод­ца Сыма Яна.)

5.7. ТИПЫ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Континуум государственности задается сочетанием ее системообразую­щих слагаемых. По скольку минимальной посылкой государства выступа­ет триединство народа, власти, территории — каждый элемент триады не­обходим, но недостаточен для конституирования государства; лишь их симбиоз обладает способностью этатоконструкции, — постольку многооб­разие возможных видов государственности покрывается комбинаторикой

19 3ак. 3993

289Раздел V

Государство

этих фундаментальных комплексов. Субъект государства — народ — исторически и оперативно представлен стратой, этносом, нацией. Объект государства — территория — репрезентируется унитарными, федератив­ными, конфедеративными формами. Власть — способ институциональ­ной связи субъекта и объекта государства — ветвится на частную, част­но-правовую, публичную⁴². В итоге различается 27 вариаций, сводимых в таблицу.

Государство

Народ	страта	этнос	нация
Власть	частная	частно-правовая	публичная
Территория	унитарная	федерация	конфедерация

Охарактеризуем комбинации:

1. Страта, частная, унитарная — диктатура слоя, реализующаяся в мо­дификациях личной (вождизм: цезаризм, султанизм, бонапартизм) или олигархической (хунтизм) власти — любая восточная деспотия вплоть до коммунистических режимов в КНР и КНДР.

2. Страта, частная, федерация — автократизм, тоталитаризм с октяб­ря 1917 г. по апрель 1985 г. в СССР, руководимом «лично» ставленником «ордена коммунистических меченосцев».

3. Страта, частная, конфедерация — вырожденный случай по причи­не нестыкуемости правообеспечения конфедерации с праводеформиро-ванностью частного властвования. Посягательство на узурпацию лицом власти в конфедеративной культуре вызовет немедленный процесс ее распада.

4. Страта, частно-правовая, унитарная — невзирая на разность стату­сов территорий, к этой форме тяготеет Рим преимущественно с правления Юстиниана, обобщившего нормы гражданского права в дигестах (пандек­тах) кодекса Юстиниана, институциях, новеллах.

5. Страта, частно-правовая, федерация — практически вырожденный случай вследствие плохой согласуемости конституентов.

6. Страта, частно-правовая, конфедерация — Швейцария времен Зон-дербунда.

7. Страта, публичная, унитарная — страны народной демократии (Бол­гария, Венгрия, Румыния, Польша, ГДР) времен Варшавского договора.

⁴²Подр. см.: Пастухов В. Б. От государственности к государству: Европа и Россия. // Полис. 1994. №2.

290

8. Страта, публичная, федерация — трудно воплотимый случай по при-чине рассогласуемости элементов: власть опирающегося на универсальное право слоя эфемерна в многонациональном, конфликтном обществе. По­нимая это, даже больиЛвики в программе партии, принятой V1I1 съездом РКП(б) в 1919 г., в будущем федеративном государстве обещали предос­тавить политические права и возможности всем гражданам после подав­ления «сопротивления эксплуататоров». Выполнение обещания, правда, отложилось до 1936 г. и далее, пока существование проходило в режиме автотеррора масс.

9. Страта, публичная, конфедерация — аналогично предыдущему.

10. Этнос, частная, унитарная — архаичная, племенная (этнократиче-ская) организация (орда).

11. Этнос, частная, федеративная — фратрии, филы, кланы, колена,

трибы.

12. Этнос, частная, конфедеративная — аналогично предыдущему.

13. Этнос, частно-правовая, унитарная — ханьский Китай.

14. Этнос, частно-правовая, федеративная — вырожденный случай.

15. Этнос, частно-правовая, конфедеративная — вырожденный случай.

16. Этнос, публичная, унитарная — модель этнически гомогенного, ор­ганического государства, материализуемая в наши дни в странах Балтии, Чечне, предоставившей по регламенту на президентских выборах право голоса не проживающему в границах территории «гражданину», а «чечен­цу»—«соплеменнику» безотносительно к месту жительства.

17. Этнос, публичная, федерация — вырожденный случай.

18. Этнос, публичная, конфедерация — вырожденный случай.

19. Нация, частная, унитарная — франкистская Испания, салазаровская Португалия.

20. Нация, частная, федерация — доперестроечный СССР.

21. Нация, частная, конфедерация — вырожденный случай.

22. Нация, частно-правовая, унитарная — коммунистический Китай.

23. Нация, частно-правовая, федерация — коммунистический СССР.

24. Нация, частно-правовая, конфедерация — вырожденный случай.

25. Нация, публичная, унитарная — современная Франция, Италия и др.

26. Нация, публичная, федерация — современная Россия, Бразилия, ФРГ, США и др.

27. Нация, публичная, конфедерация — Швейцария. Оценка возможностей демонстрирует:

а) стратовые модификации тяготеют к сословно-корпоративному госу­дарству при формально или неформально узаконенном неравенстве;

19*

291Раздел V

б) этнические модификации влекут этнократию (в пределе — этнодик-татуру), легализуя национализм, шовинизм, борьбу «своеродцев» с «ино­родцами»;

в) частные модификации власти порождают самовластие (деспотизм);

г) частно-правовые модификации власти дают тип государства с вопло­щенным неравенством; как таковые, свойственны добуржуазному состоя­нию, но реставрируются в период деформированного (есть ли иной?) со­циализма;

д) публичные модификации власти инспирируют политическое, универ­сально-правовое государство.

В горизонтальном движении по компоненту «народ» просматривается динамика «государство-сословие, класс» — «государство-бюрократия» — «государство-народ», подчиненная правилу расширения социального со­держания субъекта власти. Первоначально монополию представительских и управленческих функций стяжают отдельные слои. Затем от сословно­сти осуществляется переход к профессиональности — развивается функ­циональный тип управления на частично-ролевой основе. Обосабливается когорта чиновников-специалистов, профессионалов-бюрократов, концен­трирующих в своих руках дела государственной службы. Аппаратная ста­дия — важная веха государствоопределения, означающая институциона-лизацию особого отсека духовного производства, общественно полезной занятости. Чиновничество, отмечает М. Вебер, превратилось «в совокуп­ность трудящихся, высококвалифицированных специалистов духовног труда, профессионально вышколенных многолетней подготовкой, с высо-коразвитой сословной честью, гарантирующей безупречность, без чег возникла бы роковая опасность чудовищной коррупции и низкого мещан-ства, а это бы ставило под угрозу чисто техническую эффективность го-сударственного аппарата, значение которого для хозяйства, особенно с возрастанием социализации, постоянно усиливалось и будет усиливаться впредь»⁴³.

Вместе с тем «вести дела» не равнозначно «соблюдать интересы». Бюро-кратия космополитична, эгоистична, преследуя шкурный интерес, склонна к антидержавным, компрадорским действиям. Последнее предопределяет кризис корпоративной организации, стимулирует сдвиг в сторону «государ-ства-народа», объективирующегося в формах «государство-этнос» и «госу-дарство-нация». Первое (что ясно этимологически) этнизирует деятель-| ность государственной машины, выражает, проводит, защищает интересы

"Вебер М. Избр. произв. С. 657.

Государство

«своих». Второе на державном уровне всеми доступными средствами оли­цетворяет интересы «каждого».

Особый казус — в рамках «государство-нация» («неорганическая», по­лиэтническая структура) притязает на державную автономию «этнос». Государственные поползновения этноса с тенденцией выделиться из «го­сударства-нации» всегда опасны, чреваты межнациональной борьбой, если не сказать бойней, представляют угрозу и для целого («большого» «госу­дарственного народа»), и для части («малого» «народа-сепаратиста»).

Этнос — натуралистическая общность; нация — общность социально-политическая (можно быть и евреем и американцем, славянином и фран­цузом). Нация как образование историческое есть групповая целостность с признаками политического, территориального, хозяйственного, культур­ного единства. Верно, нация замыкается на некую этническую определен­ность, но «этническое» не сущнообразующий атрибут нации. Таковым выступает «державность» — политико-государственная организация ос­ваивающего данную территорию народа, которая позволяет охранять, сохранять, поддерживать имеющийся но владении народа исторически закрепленный за ним фрагмент земной поверхности. Подразумевая ради­кальность черты «государственность» для нации (равно как «культуры», «языка» — для национальности), возможно понимать «нацию» как сово-купность граждан державы на базе конституированного отношения согра-жданства. Такое понимание отсекает ненужные, нередко опасные этннче-ские модуляции и шлейфы, осложняющие кооперацию не однородных, но нужных друг другу людей не конкретной государственной территории. С позиций хроногеометрических рассмотрений «этнос» (националь-ность) стремится стать нацией (добиться державной организации) при достижении этнической чистоты в некотором антропогеоценозе. Если брать Россию, то, как отмечалось в «Философии поли гики», концентрата-ми повышенного этнического напряжения являются Чечня, где после вы­давливания славянской группы сложилась моноэтническая обстановка в Анклаве; Дагестан, где процент «титульных» народов подавляющ (потснациальная конфликтность в Дагестане гасится неоднородностью, многона-циональностью республики, межэтнические отношения в которой далеко не просты, — пикировки представителей равнинных и горных локалов, ку-мыков и аварцев и т. д.); Тыва, также приближающаяся к этнической го­могенности. Лучшим и естественно благотворным влиянием на ситуацию Задастся, конечно, ресурс не жестких (принудительное переселение, асси­миляция, резервация), а мягких технологий, активизирующих возможно-сти плавильного котла. Этнической концентрации с тенденцией сепарати-зации противостоит цивилизация (монополией на которую в стране

293

292Раздел V

обладает государство) — конкретно такие ее модусы, как урбанизация, ин­тенсивная коммуникация, институты образования (школа в широком смысле), армия. Обобщая, можно утверждать: данные модусы дробят пле­менное, перемалывают этнически-народное; созидая оторванную от ме­стной привязки цивилизационно обработанную массу, они делают абори­генов конформными с многонациональной культурой по параметру адаптированности к общежитию. При желании снизить порог межэтниче­ского противостояния требуется не вводить войска, а усиливать культуро-творческую программу — развивать города, строить дороги, образовы­вать, совершенствовать обстановку в армии. Рычаг цивилизации —рычаг «Вавилона», выполняющего (при редукции иных модусов) генетически первородную «космополитическую» (антиэтнодиктаторскую) функцию. (Племенному аборигенному сельскому варварству исходно противостояла городская «космополитическая» цивилизация — не единая община, а сме­шение племен и народов с разнообразием языков, наречий, обычаев, ре­лигий; разобщенность, неотрывное от нее преобладание материального, экономического интереса над интересом общим. Город даже в зачаточной его форме в принципе не управляется на основе обычая, традиции. Он по самой своей сути требует иных форм организации, управления, каковы­ми оказываются положительный закон, публичная власть, замещающая авторитет старейшин⁴⁴.)

В горизонтальном движении по компоненту «власть» обнаружим по­следовательное движение от частных (узурпационных) к публично-пра­вовым модификациям правления. В истоках частной формы власти — от­ношения вождества, естественной иерархии на базе инстинктивных эгоизма и альтруизма, встроенное™ в сакральные традиции. По мере уда­ления от архаики, диктуемой условиями «роевой жизни», трансформации натуралистических отношений в социальные активизируется роль инсти­тутов собственности и статуса, опирающихся на потенции частно-право­вой, сословно-корпоративной жизни. Частный регламент властвования в государстве преходящ и некрепок ввиду его расхождения с самим призва­нием государства как объективированным «воплощенным коллективным типом» (Э. Дюркгейм). «Основная идея государства как формы челове­ческого общежития, — точно характеризует Э. А. Поздняков, — отнюдь не обеспечение каких-то индивидуальных прав, а тем более частных ин­тересов. Все как раз наоборот: оно само возникло как системная реакция на антисистемные действия растущего индивидуализма и частного инте­реса, а потому его главная идея состоит... в обеспечении общих для всех

*"См.: Поздняков Э. А. Философия государства и права. М., 1995. С. 86.

294

Государство

интересов общества против угрожающего им частного интереса»⁴⁵. Госу­дарство крепко уравновешенными, стабильными отношениями между ιο­ί сударством (институциональным целым) и его членами (гражданами-час­тями). Основания совершенности государственности не во власти, а в удовлетворенности ею подвластными. Последнему соответствует макси­мально универсально-правовой и право-универсальный порядок отправ­ления власти, единственно обеспечивающий оптимальность ритма соци­ального организма как res publica в отличие от частно ориентированной корпоративной формы с заметно проступающими на ней родимыми пят­нами rei privatae.

В горизонтальном движении по компоненту «территория» каких-то ус­тойчивых, сквозных зависимостей не обнаруживается. Причина вполне ясна. Государственный строй идет не от логики, а от истории. Он — жи­вой порядок, вырастающий из народной судьбы. Государство не одежда, которую «народ может в любой момент сбросить, чтобы надеть другую; это есть скорее органически-прирожденное ему «строение тела», это его костяк, который несет его мускулы, его органы, его кровообращение и его кожу». Только политические верхогляды могут воображать, будто «наро­дам можно «даровать» их государственное устройство, будто существу­ет единая государственная форма, «лучшая для всех времен и народов». Нет ничего опаснее и нелепее стремления навязывать народу государст­венную форму, не соответствующую его историческому бытию»⁴⁶. Это полное, всестороннее, по-настоящему глубокое, схватывающее существо дела понятие, однако, политически варьируется по конъюнктуре. Скажем, Ленин, подчеркивая свое негативное отношение к федерации «по той про­стой причине, что капитализм требует для своего развития возможно бо­лее крупных и возможно более централизованных государств. При прочих равных условиях... пролетариат всегда будет отстаивать более крупное государство. Он всегда будет бороться против средневекового партикуля­ризма, всегда будет приветствовать возможно тесное экономическое спло­чение крупных территорий...»⁴⁷, — навязал-таки федеративное устройст­во России. Сталин, руководствуясь, видимо, этим же большевистским постулатом при выработке модели послевоенной Германии, воспрепятст­вовал в Ялте черчиллевскому проекту ее территориального расчленения. Не скажись «пролетарская» узколобость, и геополитические реалии в Рос­сии да и в мире выглядели бы совершенно иначе.

«Там же. С.106.

">Ипьин И. Л. Наши задачи. М., 1992. Т. 1. С. 194.

"Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 24. С. 143.

295Раздел V

5.8. ИДЕАЛ ГОСУДАРСТВА

Идеал как совершенное состояние, высшая, конечная цель устремлений, объект вожделения применительно к государству выступает моделью безу­пречной самоценной организации, все компоненты которой, сбалансиро­ванные с самими собой, пребывают в безусловно гармоническом, согласо­ванно-слаженном, стройно-унисонном единстве. Идеал государства — категория сочетательная, формирующаяся на встречном движении пред­ставлений об: а) условиях процветания каждого члена государственной триады — народа (нация, этнос, общество, личность) — власти (институ­ты) — территории (страна); б) предпосылок их резонансности. Прекрасное обезнадеживает. В обход хилиазмов идеал государства не отрывается в эм­пиреи от эмпирии; не воспламеняя воображение, он сохраняет значимость для здравого смысла.

Вид и суть, форма и содержание, обличие и душа государственности, говоря по-гегелевски, имеющей силу в себе и для себя и стремящейся к верховной идее, определяются не мистическими особыми духовными «тенденциями, порождаемыми их собственной природой» (Т. Ранке), а опытом установления балансов народа, власти, территории. Вникнем в ха­рактер этих балансов.

Баланс народа. При всех превратностях судьбы, перипетиях существо­вания народ должен жить, а не прозябать. Возможность достойной, гаран­тийной народной жизни кроется не столько в стечении внешних обстоя­тельств (хотя и это немаловажно, учитывая тот же международный аспект), сколько в роли внутренних причин. Порука державному счастью народа — единосущно народ. Оттого во многом верна максима: народ живет такой жизнью, какую заслуживает. Степень совершенства народной жизни напрямую зависит от меры ее устроенное™ на более дробных так­сономических уровнях — ^дисквалифицируемых, не отодвигаемых в за-кулисье или даже полутень плоскостях нации, этноса, общества, личности.

Плоскость «нация». Нация —державоорганизованный народ, сложив­шийся в данном антропогеоценозе на базе единства исторической судьбы, налаживания отправления жизнепроизводительных циклов. Диахрониче­ски нация, как правило, имеет привязку к этносу, подразумевая для чело­веческих общностей значимость тождественности происхождения, языка, культуры, создающих условия свободного обмена деятельностью. Син­хронически нация может не иметь очевидного этнического измерения — что такое, скажем, американцы, люксембуржцы как тип этноса? То же при­менительно к русским, о которых говорят «поскреби русского, увидишь татарина», и россиянам, сложившимся вследствие слияния славянских,

296

Государство

финно-угорских, тюркских, балтеких, романских, кавказских, монголь­ских, иранских, палеоазиатских и других этнических групп.

Нация как естественно-историческая общность функционирует по прин­ципу анаболитической конструкции, ассимилирующей лишь родственные ей виды вещественности: жизнь, бьющая в каждой нации, бьется в ней по осо­бому типу⁴⁸. Отношение «свойности» устанавливается контекстуально — оперативными, ситуационными коллективными представлениями, стереоти­пами «мы — они», но в поспудье апеллирует к базовому этосу — глубин­ным ценностным архетипам конфессиональной, символической, традицион­ной, поведенческой, региональной природы. Если этнос — материальная субстанция, то архетииический этос — идеальная субстанция нации, являю­щей в этом смысле психофизическое единство материи и духа. Институцио­нальной властно-правовой манифестацией этого единства выступает госу­дарство — державная форма полномочного представительства нации. Нации без государства нет; государство дает способ подлежащего консоли­дации субстрата с образованием союза солидарности, «члены которого от­вечают друг за друга и за целостность»⁴⁹. Баланс нации, следовательно, про­изведен от крепости национального государства, политического господства, властно-правового порядка, ассистирующего и сальдирующего тенденции жизнеобеспечения. Качество итоговой суммы (актива или пассива) и фик­сирует расцвет либо запустение национально-народной жизни (налажен­ность или разлаженность хозяйства, коммуникаций, социализации, образо­вания, культуры, самосознания).

Плоскость «этнос». Центральный признак нации, главенствующий над всеми, — державность, задающая водораздел политических и натурали­стических общностей. Не бывает государство неоформленных наций и бывают нации полиэтнические. По адресу последних порой допускается квалификация «нежизнеспособный монстр» (П. Манчини), на контрасте отдающая предпочтение моноэтническому государственному образова­нию. Идея гомоморфии связи «этнос — государство», говоря строго, на­думана, опровергается контрпримером двух Германий, двух Корей, двух Китаев, двух Йеменов и т. п. Может быть один этнос и более одного на­ционального государства с атрибутивным ему ценностным идентитетом. К примеру, в 1990 г. 26% граждан бывшей ГДР ощущали себя скорее вос­точными немцами, нежели немцами вообще. В 1991 г. этот показатель дос­тиг 51%, а в 1992 г. — 54%⁵⁰. Другой разговор, что ярлык, выданный док-

^wCm.: Розанов В. В. О легенде «Великий инквизитор» Φ. Μ. Достосвекого. СПб., 1906. С. 195—196.

"Изснзсе И. Государство. — Вестник МГУ, серия СПИ. 1996. № 6. С. 29. ^мСм.: Frankfurter Allgemcinc Zcitung. 1993. 19 Mai.

297Раздел V

1ринально, восстанавливается как реальность при державном притязании входящего в нацию этноса на самостоятельную государственную органи­зацию (политическая автономизация, сепаратизация). Проект «государст­ва-этноса», выделяющегося из «государства-нации», по определению кон­фликтен, эгоистичен. Его практическое проведение связано с разрушением фундаментальных начал устроения социальности. Гиперболизуя право на­ций на самоопределение (выше отмечалась бессмысленность этой форму­лы, синкретизирующей концепты «государство», «население», «народ», «этнос»; нация при строгом подходе есть политически самоопределенный народ, располагающий институтом государства и соответственно ни в ка­ком самоопределении не нуждающийся; применительно же к этносу необ­ходимость «суверенитета народа» вообще не может быть рационально обоснована), автономизирующийся этнос, дезориентированный пресле­дующий шкурный интерес этнической элитой, попирает иное международ­но признанное капитальное право — сохранение и поддержание террито­риальной (государственной) целостности. Кроме того, поскольку ситуация этнической чистоты на территории — вещь фактически несбыточная, в ходе автономизации представители национальных меньшинств, проживаю­щие внутри суверенизирующегося этноса, всегда дискриминируются. Они либо выдавливаются из анклава (Чечня), либо поражаются в гражданских правах (Балтия), либо репрессируются бытовым шовинизмом (Чечня, Бал­тия). О праве национального самоопределения для аллохтонных нацио­нальных меньшинств при этом, само собой разумеется, забывается. Ска­жем больше: добивающийся государственной самостоятельности этнос ведет себя как агрессор в отношении исходной державной праформы, с которой он порывает. Та же Финляндия, в 1918 г. немецкими штыками по­давившая революционное восстание и получившая автономию от России, предъявила ей территориальные претензии. Объектом домогательств вы­ступали пространства, которые никогда финскими не были, — Печенга, восточная Карелия, Петрозаводск, Петроград (сходным образом до недав­него времени поступала Эстония). В 1920 г. Ленин вынужден был уступить Печенгу, воссоединенную с Россией (СССР) в 1944 г.

Исходя из того, что субъектом-носителем государственности является нация-народ и ни в коем случае нация-этнос, нормальное, взвешенное го-сударствосозидание требует деэтнификации государственного устройства (и устроения) и деполитизации национального вопроса. Человек в государ­стве — не ставленник этноса; не будучи заложником своей крови, человек в государстве — гражданин, подведенный под национально-универсальное отношение согражданства, которое гарантирует ему правообеспеченное

298

Государство

равноучастие во всех социально-политических предприятиях, кампаниях в качестве репрезентанта народного государства.

Учитывая сказанное, баланс этноса крепится на отказе от подрыва госу­дарства-нации объективацией государства-этноса. Сверхцель этноса не эс­калация саморазрушительного противоборства с государствообразующим ститульным» этносом, а самосохранение в мирном с ним сожительстве. По­следнее, очевидно, достигается не инициацией этнократий, а развитием института национально-культурной автономии (НКА). Для пролонгации са­моценного бытия, выживания, самовоспроизводства, сбережения, передачи наследства, ценностной самоидентификации необходимы условия поддер­жания, прогресса собственной культуры. Нет культуры — нет этноса. Под­держивать культуру, а через нее этнос позволяет механизм НКА, который, как и всякий ресурсный источник духовности, овеществляет триединство свободы (плодоношение), культуры (умножение), традиции (закрепление); он приобщает к родному языку, обычаям, религии, особенностям бытия. Этого вполне достаточно для самоидентификации, воспроизводства, выжи­вания. Отсюда вытекает, что в государстве-нации (народном, а не этниче­ском государстве, зиждущемся на волеизъявлении граждан, а не этноса) этнос не вправе требовать политического самоопределения и в полном и законном праве требовать культурного самоопределения. Лишь в этом слу­чае достигается искомая реципрокность многонационального (полиэтниче­ского) существования.

Плоскость «общество». Сила ума в количестве вариантов. Но никакой силы ума не хватает, дабы обозреть контексты словоупотребления понятия «общество» в его соотнесении с понятием «государство». Обилие конно­таций захлестывает; их не удается ни предвидеть, ни локализовать. Пробе­гая традиции: а) противопоставления «общества» «природе» в дихотомии «цивилизация — варварство»; б) отождествления «общества» с «полити­ческим сообществом», живущим по закону и справедливости; в) сближе­ния «общества» с «частной» в противоположность «публичной» сфере, будем толковать «общество» как невовлеченное в орбиту «государства» многообразие человеческих проявлений.

При абстрактном подходе дело представляется так, что отвлечение от родовых связей атомизирует индивида в натуралистическом смысле; он перестает быть несамодостаточным элементом естественной популяции; отвлечение же от социальных связей атомизирует индивида в социологи­ческом смысле: он перестает быть несамодостаточным элементом соци­ально-политической популяции. На уровне развитой социальности в высо­тах идеализации возникает вторичная задача восстановления группового

299Раздел V

Государст во

статуса индивида. В натуралистическом измерении это осуществляется институтом семьи; в социологическом измерении — институтом фаждан-ского общества и государства.

И семья, и гражданское общество, и государство — мощные рычаги, механизмы социализации, каналы подключения лица к общественному целому. Проецируя на триаду «семья — общество — государство» триа­ду «единичное — особенное — всеобщее», позволительно утверждать: семья (опять-таки невзирая на государственное регулирование семьи, — запреты на аборты, разводы, поощрение или препятствование многодет­ности и т. д.) — приватный (единичный); общество — приватно-универ­сальный (особенный); государство — универсальный (всеобщий) разря­ды интеракции. Семья располагает мягкой, государство — жесткой технологией включения индивида в групповой обмен деятельностью. Се­мья персонифицирует и партикуляризирует интересы; государство социо-логизирует и универсализирует их. И одно, и другое в своем логически за­вершенном проявлении выступает как форма отчуждения. Автономизируя часть, семья отчуждает от целого. Автономизируя целое, государство от­чуждает от части. Семья есть обуза для должностного. Государство есть препятствие для домашнего. Семья отделяет от государства. Государство разлучает с семьей. Конфликтогенность in re взаимодействия части, еди­ничного, идущего от индивидов и олицетворяемого семьей, и целого, все­общего, идущего от институтов и олицетворяемого государством, которая дестабилизирует социальную структуру, гасится опосредствующим уча­стием общественной системы, амортизирующей отношения лица и орга­низации, народа и власти, приватизации и национализации малой (мягкой) и большой (жесткой) социальности.

Непосредственное сращение индивида (часть) с государством (целое) — вещь либо архаичная (полисная, вечевая культура вплоть до Парижской коммуны, как подчеркивалось, материализуется на узком плацдарме за­крытого, а только в силу этого плотно сбитого, хорошо консолидирован­ного общества), либо несбыточная. Народовластие, народоправство само по себе как таковое — утопия. Налаживание, отправление власти предпо­лагает обособление аппарата, чиновного слоя, бюрократии, представляю­щей некую константу государственности. Небюрократическая государст­венность невозможна, — вероятно, поэтому закат бюрократии К. Маркс и М. Вебер связывали с закатом государственности. Ввиду того, что вы­ступающая от имени народа бюрократия (властвующий слой) в угоду сво­им интересам способна искажать волю народа и более того — навязывать ему собственную волю, — между государством и народом (через бюро­кратию) может произойти столкновение. Вообще говоря, государства в

нормальной, рассчитанной на естественное воспроизводство жизни долж­но быть минимум. Однако при переходе на форсаж, в случае принятия идеологии «не вижу в настоящем ничего, что нуждалось бы в завтра» («святые» Кромвеля, якобинцы, большевики), воплощается деспотиче­ская программа «рационального» создания бытия по доктринальным ре­цептам. В угоду лицу (бюрократическая автократия) или хунте (бюрокра­тическая аристократия, олигархия) государство, нацеленное на развал народного строя, выказывает себя сплошной репрессалией. На деспотизм этакратии, всегда деформирующей существование, народ отвечает одним и испытанным средством — отчаянным восстанием. Поскольку эхо гро­зы, раздающееся при жизни, — скверный аккомпанемент всей «партии» бытования, чисто эмпирически нащупывается регламент предсказуемо-оптимального режима взаимоконтактов субъекта и объекта власти. Госу­дарство призвано обустраивать (не «упорядочивать») народ, народ при­зван не бунтовать против своего государства. Поставлять технологию отделения «овец» от «козлищ» в этом деле — составляет неизменную прерогативу «общества».

«Общество» — неформальная, свободная ассоциация граждан, единя­щихся по частным целям. «Государство» отражает позицию универсаль­ного «целого», «семья» — партикулярной «части». «Общество» концен­трирует интересы граждански ответственных лиц, не по должности, не по нужде, а по призванию пекущихся об интересах как «целого», так и «час­ти». Имея колоссальные полномочия, «государство» стяжает монополию на социальную инициативу. Дух государственных инициатив в идеале удовлетворяет праву (формальным канонам, социальным универсалиям, внемонопольным в принципе), отвечает национальным интересам, согла­суется с народной волей. Третейским судьей, удовлетворяющим адекват­ность, доброкачественность починов государства, является правовой и народный суд.

Правовой — Верховный, Конституционный суд — орган внеадминист-ративной юстиции осуществляет не диффузный (суд обычной инстанции), а централизованный контроль правооправданности властедействий. На­родный суд — независимая, свободная экспертиза масс — контролирует государство легитимацией его предприятий. Государство может многое, но не все. Оно — субъект силы и права, от которых выступает. Между тем сила и право далеко не исчерпывают реквизиты легитимации. Конкури­рующие с силой и правом ресурсы легитимации сосредоточены в культу­ре, патронируются «обществом».

Разведение «государства» и «общества» — результат сильного, до извест­ной меры искусственного аналитического приема. В стихии синкретичной

300

301социальности общество и государство неразделимы. Государство как ин­ституциональная социальность общественно. Общество как организован­ная, регламентированная, нормосообразная социальность государственно. Таков онтологический взгляд на тему. Прагматический взгляд навевает несколько иную картину. Вполне реальное обособление частичных инте­ресов институциональной власти, могущих вступать в противоречие с интересами социального целого, оправдывает дистинкцию государства и общества. Интенция «государства» — обязательность целого, граждан. Интенция «общества» — самодеятельность «части», людей.

Осознавая искусственность противопоставления «человека» — «граж­данину», «общества» — «государству», подчеркнем все же неоднонаправ­ленность интенций данных образований. Способ оптимизации их взаимо­действия коренится в культуре — истории, традиции, нравах, правилах народной жизни. Содержащиеся в недрах народного бытия ценностные устои в принципе ориентируют государство и общество на взаимоучет — синхронизацию и гармонизацию универсальных и партикулярных изме­рений существования. Переход от «принципа» к «прецеденту» достигает­ся в створе императива не надо записывать «рациональные» глупости в преобразовательные программы; надо иметь общественно полезные, не­насильственные версии добротной народной жизни. Баланс «общества» и заключается в отстаивании интересов народной жизни перед тоталитариз­мом государства и эгоизмом семьи, этакратизмом целого и нарциссизмом части.

Плоскость «личность». Человек — элемент общества, государства; по­скольку, оказавшись в «изолированном состоянии», он «не является суще­ством самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как от­ношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует по­требности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством»⁵¹. Примат государства перед социали­зированным лицом сказывается в экстраординарные периоды обществен­ного существования, несущие угрозу бытию целого. Логика выживания целого (нации, государства) подчиняет себе всё. В такие моменты она пре­валирует, она — выше «права отдельного человека на его собственность и личность»⁵². В периоды ординарного, не нарушаемого внешними возму­щениями существования личность приоритетна, располагает свободой следовать своему «собственному желанию во всех случаях, когда это не

⁵¹ Аристотель. Политика. Кн. первая, 1,12. ^пГегель Г. В. Ф. Философия права. С. 395.

302

запрещает закон», не ощущая зависимости «от непостоянной, неопреде­ленной, неизвестной самовластной воли другого человека»⁵³.

Обособлению индивидуального «я», свободного, независимого, разгосу­дарствленного способствовали столь заметные социальные превращения, как реформация и легитимация правовой государственности. Ликвидировав сращение власти с Церковью, обеспечив, с одной стороны, десакрализацию государства, а с другой — персонализацию веры, Реформация санкциони­ровала движение в направлении офаничения компетенций государства по регулированию жизненного процесса. Непреходящее завоевание Реформа­ции — эмансипация самодостаточного лица, действующего по личной сво­боде. Идеология правового государства укоренялась на строгом разведении субстанциональной и инструментальной версии государственного участия. Субстанциональная ориентация отличает Восток, заключается в сакрализа­ции и авторитаризации верховной власти. Инструментальная ориентация сводится к релятивизации власти; институт власти поддерживается в зави­симости от успешности выполнения должностных функций. В случае зло­употребления полномочиями, превышения компетенций, нарушения, иска­жения закона, предательства дела народа последний наделяется правом выступления против государства (тиранической власти). Идеология право­вого государства и сцепленная с ней инструментальная версия государствен­ности обогатила общественное сознание комплексом «государство — сфера обслуживания» народа, состоящего из правозащищенных, равнодостойных, исполненных самоуважения лиц. Социальный принцип свободы эмансипи­рованных людей есть неотъемлемое достоинство цивильно продвинутых обществ и институтов. Какой бы привлекательной ни выглядела система, она должна быть отвергнута как несовершенная, уничтожена, преобразо­вана, если она антиличностна. Гуманистическая справедливость устрой­ства нарушается там, где свобода гражданина не соседствует со свободой софаждан. Социальная свобода универсальна. Она изначально приверже­на неприятию любых типов практики, благоприятствующих укреплению диктата.

Справляться с обстоятельствами трудно, их легче анализировать. Ана­лиз показывает: относительную свободу (если, конечно, ее не отождест­влять с вседозволенностью, произволом) — эту высшую экзистенциаль­ную ценность — лицо достигает в правовом социуме с развитым в нем автономистским типом сознания. При государственном патернализме с питающим его гетерономистским сознанием власть, жестко опекая под­данных, подчиняет их обмирщению «рационально» задаваемых идеалов,

^аЛоккДж. Соч. М, 1988. Т. 3. С. 275.

303Раздел V

расцениваемых как «высшее для всех благо». Применение категориальной пары автономия (самостийная побудительность) — гетерономия (подчи­ненность внешним императивам), давно перекрывшей традиционные кон­тексты ее употребления в кантианской философии, вполне оправдано: оно позволяет быстро построить отчетливую картину, получить точные харак­теристики явлений, более подробное определение которых требует и бо­лее сложного, развернутого анализа. Нерв проблемы — в пределах вопро­са: в стремлении к счастью, действует ли человек (малая социальность) свободно или подчиняясь институционально-властной государственной (большая социальность) организации? Действительно: как проводим на практике идеал человеческого блага?

В свободном движении от «малой социальности» воплощается жизнь в ее обыденно-будничном, простонародном смысле: жизнь — естественный самотек, непреднамеренное течение самой жизни, непарадное, неприпод­нятое, не освященное никакими «высокими» целями, «глобальными» пред­начертаниями, ценностями, приоритетами.

«Человек существо легкомысленное и неблаговидное, — иронизирует Ф. Достоевский, — и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не саму цель. И кто знает... мо­жет быть, что вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной... беспрерывности процесса достижения, иначе сказать, в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеет­ся, должна быть не что иное, как дважды два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь... а начало смерти»⁵⁴.

В принудительном движении от «большой социальности» воплощается дидактическая диктатура, социальный полицеизм. «Полицейское государст­во» есть «не только и даже не столько внешняя, сколько внутренняя реаль­ность, — отмечает Г. Флоровский. — Не столько строй, сколько стиль жизнь... «Полицеизм» есть замысел построить и «регулярно сочинить» всю жизнь народа и страны, всю жизнь каждого отдельного обывателя ради его собственной и «ради общей пользы» или «общего блага». «Полицейский» пафос есть пафос учредительный и попечительный, и учредить предлагает­ся не меньше, чем всеобщее благоденствие и благополучие, даже попросту «блаженство»⁵⁵.

Апелляция к «рационально» задаваемому «благу» людей — химера, уяз­вимая с той стороны, что никто за человека не может решить, в чем его ис­тинное благо. Подобная апелляция, следовательно, механизирует личность,

^Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. в 30 т. Т. 5. С. 118—119. ^is Флоровский Г. В. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 83.

304

Государство

она не учитывает, что нельзя формульно (доктринально) рассчитать, что такое «благоразумность». Осыпьте человека «всеми земными благами, утопите его в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вска­кивали на поверхности счастья, как на воде, дайте ему такое экономиче­ское довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого nai-убного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фанта­стические мечты, свою пошлейшую глупость пожелает удержать за собой, единственно для того, чтобы самому себе подтвердить... что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши»⁵⁶.

Баланс личности — при лояльном отношении ко всем единицам социаль­ности (общностям, обществу, государству) — в отстаивании самостоянья недопущении подмены самодостаточного, живущего по своим целе-ценно-стям «я», манипуляторским «мы», безликим, формульно-бездушным, зави­симо-клавишным, поддержании своего статуса величины постоянной, не элемента толпы, не тасуемой в колоде карты в максимально полной, широ­кой, глубокой самореализации.

Баланс власти. Институционально поддерживая собственность, обес­печивая влияние, конституируя статус, власть регулирует бытие целого (ввиду структурированности социосферы) в некотором горизонте — пра­вовом, политико-культурном поле⁵⁷. Сила власти не в силовом оснащении, а в действенности, мобилизующей участие. Участие же производно от народоориентированности правления, которое, стимулируя состояние удовлетворенности существованием, создает предпосылки режима вла-сте-закоиопослушпого гражданства. Крепость власти в суверенности и народности, умении грамотно проводить, отстаивать интересы нации, от­ражать тенденции почвы, соблюдать права человека.

Властный суверенитет. Без суверенной власти нет и не может быть на­ционального государства; может быть марионеточная, декоративная, ква­зигосударственная внешне инспирированная конструкция. Суверенитет един и неделим, принадлежит нации. Дробление субъекта власти в делах суверенитета неуместно: и лицо (монарх), и корпорация (олигархия) спо­собны проявлять себя и антигосударственно, и антинационально. Только

⁵⁶Достоевский Ф. М. Цит. соч. С. ! 16—117 ⁵⁷Подр. см.: Философия власти.

20 Зак. 3993

305Раздел V

•

государственный народ, всегда следуя высшему интересу, почитает, от­стаивает свободу, целостность, независимость, неделимость как первоста­тейные политические ценности. Суверенитет есть верховная, нефрагмен-тируемая, легитимная монополия власти на всевозможные инициативы на конкретной занимаемой данным народом государственной территории. Апология подобной монополии как атрибуции суверенитета содержится в многоразличных нормативных теориях власти от разработок легистов (Гуань Чжун, Шан Ян, Хань Фэй и др.) до построений теоретиков естест­венного права (Ш. Боден, Т. Гоббс, Ж-Ж. Руссо и др.). Опуская детали и сосредоточиваясь на сути дела, правильно констатировать: отношение су­веренитета поддерживается исключительным правом государственного народа (выступающего от его имени и по его поручению органа власти безотносительно к форме державности) на: а) законотворчество; б) леги­тимацию властных акций; в) отправление верховной власти; г) обеспече­ние политической независимости, территориальной целостности, социаль­но-культурной самобытности. Суверенитет безнадежно утрачивается при фрагментации державного тела, феодализации территорий, параллелиза-ции власти и парализации верховной власти в случае несоблюдения любо­го из обозначенных пунктов. Суверенитет укрепляется такими действия­ми движимой национальными интересами власти, как: отлаживание управления (ликвидация конкурирующих, дублирующих органов); созда­ние работоспособных исполнительных вертикалей; укрепление армии (уп­разднение негосударственных вооруженных формирований); запрещение непатриотичных партийных, общественных объединений; пресечение анархизма, сепаратизма, изоляционизма, местничества, удельности; вве­дение прогосударственной цензуры; консолидация народа духоподъемны-ми, мощными единительными ценностями.

Идея суверенитета национального государства неотчуждаема, абсо­лютна — именно эти свойства сообщают дееспособность борьбе с нацио­налистическим радикализмом (политическим сепаратизмом) всех мастей. Государство, указывает X. Кельзен, есть высший, конечный порядок, выс­шая конечная цель, высшая ценность; в противном случае оно не есть су­верен — гарант собственной целостности, независимости, самостоятель­ности.

Теоретически адекватное толкование суверенитета государства коррек­тируется практическими реалиями: часть суверенитета верховной нацио­нально-государственной власти передается национальным политическим, экономическим, финансовым организациям (НАТО, ЕС, МВФ, МБРР и т. п.). Причина — в обострении глобальных проблем и необходимости интегра­ции усилий их решения; фактической неспособности национальной власти

306

Государство

^снимать конкретные остроты военного, хозяйственного, социального, куль-|турного порядка; информатизации; интернационализации средств массовой |. коммуникации; интенсификации роли международных учреждений (преж­де всего ООН) как механизмов регулирования государственного строитель­ства; демократизации решения проблемы прав человека; выработке сдер-*жек и противовесов, дифференциации, плюрализации властей; прогрессе Цместного самоуправления. Все эти тенденции, говоря слогом Ж-Ж. Руссо, «делают из суверенитета какое-то фантастическое существо, сложенное из ί частей, взятых из разных мест»⁵⁸.

Тем не менее суверенитет не эфемерен; он вещь реальная, в конечном счете выражающая абсолютное, обусловленное целью самого государст­ва требование внешнего и внутреннего полновластия — единого и неде­лимого верховенства государственной власти в пределах государственной территории. Сказанное разрушает взгляд на федеральное государство как на плюралистический союз суверенитетов. Государственный суверенитет универсален. Член федерации — государственно не суверен в обозначен­ном выше смысле полноценной всеобъемлющей государственной суверен­ности. Последнее, понятно, хорошо представлял Сталин, в апреле 1918 г. говоривший: «Федерализму в России... суждено, как в Америке и Швей­царии, сыграть преходящую роль — к будущему социалистическому уни­таризму»; «стране нужна сильная общероссийская власть... Создание ме­стных и областных суверенных органов власти параллельно с властью центральной означало бы на деле развал всякой власти».⁵⁹

«Индивид суверенен над собой, — замечает М. Фоллет, — пока он со­единяет воедино гетерогенные элементы своей натуры. Два человека суве-ренны над собой, пока они способны сделать из двух одно целое. Группа суверенна над собой, пока она способна создать одно целое над несколь­кими или многими людьми. Государство суверенно... постольку, посколь­ку оно имеет власть и силу создать одно целое, в котором живут все. Су­веренитет есть власть, порожденная полной независимостью и осознающая себя в качестве таковой»⁶⁰. Утрата суверенитета властью влечет распаде­ние национального государства.

Национальные интересы это высшие ценности, приоритеты националь­но-государственной жизни, аккумулирующие социальный, культурный опыт народа как единой исторической общности и концентрирующие базовые понятия перспектив, условий национально-государственного процветания

®Руссо Ж. Ж. Цит. соч. С. 169. ^Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 73. ^mFollcl! Μ. P. The New Stale. N. Y., 1923. P. 301.

307Раздел V

народа в сообществе народов. Национальный интерес выводится не из частичных общественных сфер (экономика, политика, право), а из органи­ческих проявлений народной жизни, корневых основоположений, тенден­ций, устоев национально-государственного существования. Некогда Г. Ге­гель сомневался, знает ли народ, чего хочет: соответствующее знание- де мол «есть плод глубокого познания и проникновения, которое именно и не есть дело народа». Не обинуясь, скажем: чего хочет народ, он знает. Как знает, какова желательна жизнь, живущий. Как жить? Во имя чего жить? — вопросы непраздные, непередоверяемые. В створе их снятия — реальное бытие, всецело творимое народом.

Давно принадлежит прошлому теория героев и толпы, игнорирующая существенно народный строй жизни и оттого утрачивающая нечто весь­ма важное — чувство позитивной действительности. Народ не темен, не отстал, не консервативен в противостоянии цивилизованной в себе и для себя сущей «разумной» воле, стяжающей право распоряжаться народом, декретировать жизнь командирскими окриками «Сарынь на кичку!». Ни­какого дирижизма ввиду народа нет. Носитель «всемирно-исторического» сознания применительно к национальной государственности — Отечест­ву, Родине, Стране, Нации — не «просвещенный авангард», а народ, инте­ресы которого святы. В обители народа, как и Юпитера, нет ничего низ­кого. На этом основании:

1. Требует забвения тактика псевдоинтеллигентского сознания, в соот­ветствии с приемами сюрреалистического подхода развенчивающая народ в качестве раба. Послушать иных, так российский народ — «потомствен­ный раб, с удовольствием впитавший в свою генетику нормы раба-отца и раба-деда»⁶¹. Отчего же у россиян рабство в крови? Выдавливать раба, как известно, надлежит не из народа, а из себя. Дело, разумеется не в народе, а в преобразовательном зуде, не дающем покоя не в меру разгоряченным гражданам, возомнившим себя отцами-покровителями народа, знающими, что ему нужно, что с ним делать.

«Всякое слово, получающее место в лексиконе языка, есть событие в области мысли», — настаивал В. Жуковский. Слово «раб» в отношении российского народа, как и любого народа вообще, не может получить мес­та в лексиконе языка, и следовательно, стать событием в области мысли по тривиальной причине — самоочевидной деменции. Для любителей «ра­ционально» планировать народную жизнь в качестве «сна без продолже­ния» любой народ — «объект», «раб», требующий оформления. В России традиции такого рода отношения к народу, к несчастью, распространены.

¹ Известия. 1995. 5 ноября.

Государство

Довольно указать, что монархия Петра I, окрыленная высокими целями: «попечение о всеобщем благе подданных», «чтобы они более и более при-ходили в лучшее и благополучнейшее состояние», — жизнедействовала как вполне школьное, учебное заведение: «Петр смотрел на государство как на учреждение образовательное, просветительное и исправительное, дейст­вующее принудительными средствами даже тогда, когда речь идет о чело­веческой душе и ее духовных потребностях»⁶². Итак, подобные традиции ясны, сильны, но почему они верны? Недооценка народа, скудоумная сама по себе, в итоге дискредитирует не народ, а «рациональные» прожекты на­родной жизни. В этом контексте слухи о рабстве россиян сильно преувели­чены. Вспомним Фридриха II, под конец жизни отчаявшегося: «мне надое­ло царствовать над рабами». Такое — по адресу не «отставших, поросших мхом» россиян, а вполне «продвинутых, просвещенных» немцев.

2. То, что сообщает нации величие — способность найти себя в прошлом и отразить себя в будущее, — принадлежит к народно-эпическим пластам, национальной космографии, поставляющей стержневые символы мира. «Мы родились, а на Земле уже есть Шекспир», — замечала А. Ахматова. Мы пришли в мир, а в народном сознании он уже задан. Национальные ин­тересы обязывают обеспечивать самоценность народной жизни, которая должна расти. Все, не обслуживающее ее рост, — антинародно. В таком расположении приоритетов оказывается примат национального над властя­ми. В задачу выступающей от имени государства исполнительной власти входит практическая апология национальных богатств, к ним относятся:

— статус: поддержание, укрепление национальной государственности (ср. с Беловежским сговором, когда три деятеля далеко не исключитель­ного калибра разрушили веками управляемую державу);

— жизненное пространство: планетарный актив страны (ср. с ратифи­кацией в феврале 1997 г. Конвенции ООН по морскому праву, повлекшей отказ от суверенитета России над колоссальной территорией Северного Ледовитого океана);

— граждане: попечение подданных (ср. с теперешним прозябанием под­верженных депопуляции россиян, не говоря о брошенных на произвол судьбы, дискриминируемых этнических русских, проживающих в ближ­нем зарубежье);

— финансовые активы: наращивание капиталов (ср. с непродуманной политикой: а) кредотования бывших республик СССР, задолжавших России 20 трлн руб.; б) проведения взаимозачетов с европейскими странами — то

308

⁶²Алексеев Н. //. Российская империя в ее исторических истоках и идеологических предпосылках. Женева, 1958. С. 10, 27.

309Раздел V

же невыгодное соглашение 1987 г. между СССР и Великобританией, по которому СССР отказывался от материальных ценностей в Великобрита­нии, а та погасила советский долг по ленд-лизу. Пикантность в том, что нам были должны 1 млрд долл., а мы — 220 млн долл. Занимательная арифметика!);

— культура: поддержка производства и воспроизводства общенацио­нальных духовных ценностей (ср. с прогрессирующей девальвацией оте­чественного искусства, образования, воспитания);

— хозяйство: протекционизм национальным производителям (ср. с от­личающим наши дни проникающим структурным, отраслевым националь­ным промышленным кризисом).

Атмосфера всеобщего опошления народной жизни при откровенной бездарности правительства, к сожалению, — печальная реальность бытия отечественного, пребьшать в котором позволяет разве что сила духа, вера в народ и наше светлое будущее.

Императивы почвы. Есть универсальное ядро культуры — общезначимое наследие, достояние, поддерживаемое, внедряемое в цивилизованный обо­рот взаимоконтактами представителей человечества (географические от­крытия, торговые пути, индустриализация, массовая коммуникация), однако нет единой культуры для всех народов. В основных регистрах (практиче­ская, духовная, практически-духовная деятельность) жизневоспроизводства каждый народ созидает национальное бытие по-своему. К примеру: в аграр­ных обществах горизонтальные связи слабы; сильные центральные верти­кали гарантируют удержание в составе империй аборигенных периферий; развитие горизонтальных связей в империях обостряет противоречия ре­гионов; традиционные общества державно крепки, цельны, но не иннова­ционны (исключение — Япония, сумевшая почти идеально совместить ци-вилизационную традиционность с инновационностью); массовое общество культивирует не индивидуальную свободу, а безликую власть; в России «вся наша администрация и общественных строй — явный неприятель всему, что есть художество, — начиная с поэзии и до устройства улиц» (А. К. Тол­стой).

Натура народа, национальное сквозит и дышит во всем, что опровер­гает возможность каких-то типовых проектов социального устроения. От экономики: «Тезис об унификации мира на базе западной экономической системы как закономерном итоге единого и непрерывного процесса раз­вития человеческой истории приводит к грубейшим искажениям фактов и к поразительному сужению исторического кругозора» (А. Тойнби). До политики: откуда следует всеобщность западной либеральной демократии,

Государство

трактуемой как «совершенно-окончательная» форма правления? Иран, Ливия политически самоопределились через оппозицию Западу; Япония су­щественно трансформировала западную модель демократического либера­лизма и т. д. Возникает, таким образом, проблема согласования националь­но-государственного и цивилизационного, просто никогда не решаемая. Методологической предпосылкой корректного подхода к ней выступает требование соблюдения специфики почвы.

Абстрактно, казалось бы, чего проще: изучи порядок продвинутой стра­ны и перенеси его на ниву отеческую. Практическое приложение, однако, результатов подобных изучений, как свидетельствует опыт, ведет к муче­ничеству; попытка воодушевить заимствованиями массу бесплодна⁶³. Не­малые усилия правительства, указывает Н. Данилевский, безрезультатны, «где цели его... противны народному убеждению... где народ относится к его целям совершенно равнодушно... Пример множества учреждений, ре­форм, нововведений, оставшихся мертвою буквою, пустою формой без содержания, хотя против них не только не было активного, но даже и пас­сивного сопротивления, а было только совершенное равнодушие, безуча­стное к ним отношение» демонстративен⁶⁴.

Любая крупномасштабная государственная трансформационная акция, дабы не выродиться ни в суесловие, ни в социотрясение, требует быть со­гласованной с modus vivendi значимых социально-политических статусов:

— Цивилизация: державно Россия — Запад со времен Петра, но по жиз­ненной инфраструктуре (положение народа, уровень гражданственности, культура производства), цивилизационно Россия — не Запад. Последнее усилено большевистской модернизацией, предусмотревшей промышленный рывок на фоне консервации цивилизационных институтов. Разрыв индуст-риальности, государственности и цивилизованности все увеличивался. Про­пасть между ними росла. Индустриальность и государственность неизменно превозмогали культуру, образование, гражданственность, социальный про­гресс — иными словами: подтачивали цивилизованность. Нарыв прорвал­ся в перестройку, не укротившую противостояния реформы цивилизации.

— Державность: государственная организация наций, как правило, не-дробима. Русское же национальное государство неустойчиво, непрочно, распадалось в XII в., в Смутное время XVI—XVII вв., в октябре 1917 г., в августе 1991 г. Хронополитическая (числовая) ритмика отечественной истории такова, что циклы силовых волн выражаются (приблизительно)

^аСм.: Иеринг Р. Цель в праве. СПб, 1881. С. 256. "Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991, С. 195.

310

311Раздел V

показателем в 192 года. Берутся лишь три характерные точки: форсаж в деятельности Ивана IV, Петра I, большевиков. Интересно, что все фазы на­циональной государственности — вечевая, соборная, единоначальная, по­лицейски-бюрократическая, тоталитарная — отличает несопряженность. Непродуманные, импульсивные интервенции государства в жизнь необду­манно сбивали хронополитические зависимости. С позиций хрономодулей жизненные циклы социальных явлений количественно (статистически) ре-гуляризованы. Фаза подъема процесса занимает 27% длительности цикла; фаза стабилизации — 41%, фаза упадка — 32%. Доля переходного периода между качественно разнородными фазами развития — около 25%⁶⁵.

— Территория: релевантно правило П. Милюкова о запаздывании ис­торического развития в движении с запада на восток. Освоение про­странств, обустройство, создание инфраструктуры осложняются сопро­тивлением более сурового климата, окружающей среды. Производство единицы ВНП у нас по определению более затратно сопоставительно с западноевропейскими реалиями (так, на выпуск единицы животноводче­ской продукции в России в 40 раз тратится больше энергии, чем во Фран­ции, хотя дело, разумеется, не столько в климате, сколько в технологиче­ской культуре).

— Культура: «Нужно отказаться, — замечает Э. Дюркгейм, — от весь­ма распространенной еще привычки судить об институте, обычае, нравст­венном правиле так, будто они были дурны или хороши сами по себе и бла­годаря самим себе для всех социальных типов без различия»⁶⁶. В случае России обосновано развивать модель евразийности с особым культурно-ценностным типажом, выражаемом в терминах евразийской идентичности.

— Экономика: хозяйство России никогда не было встроено в мировую производительную систему, имеет свои ритмы развития, подчиненные че­редованию крайних состояний в смене революционных реформационных накатов контрреволюционными контрреформационными откатами: воен­ный коммунизм — НЭП; центрально-административная система — хоз­расчет; стагнация — перестройка — в пределах форс-мажорного ритма жизни.

— Народ: Россия в развалинах, сожалел Г. Флоровский, разбито, расчле­нено ее державное тело. Взбудоражена, отравлена, потрясена русская душа, проходит по мытарствам огненного испытания — и там перегора­ет, переплавляется. «Доколе?» — камертон отечественной жизни. Госу-

Государство

⁶⁵Давыдов А. А. Модульная теория социума. // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1996. Вып. 2 С. 66—67.

*Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М., 1991. С. 455.

312

дарственность зиждется на сплочении элементов народа. У нас же история национальной государственности — мартиролог бесконечных конфронта-ционных альянсов интеллигенции и народа — против власти; власти и на­рода— против интеллигенции; интеллигенции и власти — против народа. Королевства могут рушиться, конституции умирать, но народ должен жлть

вечно.

— Геополитика: поддержание силового баланса. Разрушение популяр­ного еврокоммунизма — синтеза западной социальной практики и социа­листической идеологии — проводилось по двоякой причине. Он не уст­раивал Запад как популярный антикапиталистический проект. Он не устраивал коммунистическую ортодоксию как нетрадиционный недоста­точно социалистичный проект. Западная Европа отстаивала нерушимость капитализма. Восточная Европа боролась с ревизионизмом за чистоту рядов, незыблемость коммунизма. Пребывать между молотом и наковаль­ней без ущерба для себя продолжительно невозможно. Общими усилия­ми справа и слева еврокоммунизм был похоронен.

Права человека. Пожалуй, впервые проблема прав человека получила развернутую тематизацию в трагедии Софокла «Антигона», где мощь са­моутверждения жизнедействующего лица вступила в антагонизм с обще­ственным установлением. Лицо как гражданин имеет правовой статус, опекаемо, иодзащитно, однако лишь в случае правообязанности. Всякий подрыв последней, чреватый правоотступничеством, раскручивает желез­ный маховик возмездия. Возникает коллизия лица — государства. Но если государство, не создавая рая, все же уберегает от ада, — как в щепетиль­ных вопросах судьбы, прав человеческой личности защитить лицо при его соприкосновении с адской машиной государства? Решение, найденное в эпоху Софокла, находимо в принципе.

В ординарные отрезки жизни нрава человека приоритетны над закона­ми государства. В основе такой трактовки — идея неотчуждаемости ес­тественных прав личности, на кои не могут посягать ни народ, ни закон, ни государство. Трактовка эта, очевидно, существенно лимитирует прояв­ления государственного суверенитета вплоть до возможности вмешатель­ства во внутренние дела государства. Производится это в опоре на «экс­территориальные» гуманитарные ценности, поднимающие реальные права человека выше формального уважения, соблюдения национально-государ­ственной независимости (доктрина ОБСЕ).

Вопрос прав человека следует трактовать широко — в створе возмож­ности полноценной самореализации личности в границах (этнического, национально-государственного, политического) социального целого. Здесь подлежит оценке уровень совершенства, зрелости общественного

313Раздел V

устройства, нереактивного к запросам, потребностям, озабоченностям от­дельного гражданина, степень участия государства, общества в судьбе личности. Другими словами, требует квалификации мера приобщенности социума к высотам гуманитарности, сказывающаяся в воплощении прав и свобод человека (декларируемых законами, пактами) в реальной госу­дарственно-правовой практике.

Поскольку в совершенствовании человеческого общежития нет никаких начал заранее установленного масштаба, речь идет только о том, чтобы в контексте весьма (порой кричаще) несовершенной жизни обеспечить некий абсолютно обязательный набор социальных гарантий свободного, достой­ного развития любого индивида безотносительно к особенностям полити­ко-экономического, организационного, правотворческого, правопримени­тельного порядка государства. Элементы такого рода набора фиксируются принципом уважения основных прав и свобод человека, включенным во Всеобщую декларацию прав человека, принятую ООН в 1948 г, В кругу данных прав — комплекс прав по поводу гражданства и его изменения, право на убежище, право на защиту своих и чужих прав и интересов, право на социально-политическое участие, свободу убеждений, объединений, пе­редвижения и др.

На уровне национальной государственности права и свободы лица отображаются конституционным статусом гражданина (юридически сво­бодная, полноценная личность, обладающая социально-политическими правами) и обеспечиваются установленным (в идеале не разрешитель­ным, а уведомительным, регистрационным, инициативным) регламентом реализации. На международном уровне права и свободы лица гарантиру­ются коллективными санкциями, помимо общества, в обход националь­ного государства восстанавливающими элементы реального права по­средством привнесения их извне.

Возвращаясь к исходному, резюмируем. Понятие баланса власти вполне может быть передано сентенцией Септимия Севера, наставляющей сыно­вей: «Живите дружно, обогащайте солдат, не обращайте внимания на ос­тальных». Что, собственно, советуется?

1. Не допускать междоусобиц, раскола высшего административно-бю­рократического эшелона.

2. Удовлетворять запросы «человека с ружьем», не допускать пикиров­ку власти с силой.

3. Управляя, не натягивать вожжи, не насиловать народ, не тащить в «идеальное» состояние массового человека; народ прожектерски не интег­рируемая масса, не докучает власти, пока власть не разрушает здоровой естественной самоорганизации народного жизнстока.

314

Государство

■ Баланс территории. Политическое вещество, по аналогии с биотой взя­тое в целом, как известно, консолидируется в некую структурированную оболочку — нолитосферу⁶⁷. До недавнего времени в ее толковании доми­нировали два конкурирующих подхода — географическое направление, ре­дуцирующее политическую жизнь к патуроморфной основе, и социально-политическое направление, выражающее существо политических процессов в качественном языке обществоведческих умозрений. Ни редук­ционизм, ни отрешенное конструирование в понимании многомерной по­литико-социальной реальности состоятельными не являются. Возникает необходимость нахождения адекватной семантической основы, поставляю­щей надежные начала концептуализации явлений политосферы. Говоря кратко, подобной основой выступает количественно детализируемая систе­ма взглядов, осуществляющая симбиоз натуралистических, исторических, цивилизационных, этнокультурных, идеократических определений. В исто­ках такой линии — мальтузианство, исключающее качественную созерца­тельность, и модели классиков геополитики, вводящие в политологические рассмотрения хорологические зависимости. Остановимся на последних.

Характер государственности помимо исторических, национальных, политических, хозяйственных, социальных, культурных детерминаций определяется природной средой, географическим положением конкрет­ных социумов. Основания государства, отмечал Ш. Монтескье, всегда со­ответствуют «физическим свойствам страны, ее климату — холодному, жаркому или умеренному, качествам почвы, ее положению, размерам, об­разу жизни ее народов — земледельцев, охотников или пастухов, — сте­пени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям; на­конец, они связаны между собой и обусловлены обстоятельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются»⁶⁸.

Положительная теория средового (географического) фактора примени­тельно к государственности поставляется политической географией и гео­политикой.

Политическая география, выделяя относительно однородные участки политических ландшафтов, проводит политоморфологическое райониро­вание, отслеживает причины варьирования (интенции, интенсивность) по­литических процессов в зависимости от территориальных локалов (поли­топов).

°См.: Философия политики. С. 16.

^№Монтескье Ш. Избр. произв. М., 1955. С. 168.

315Раздел V

Геополитика синтезирует рельеф и ценности, просматривает связи про­странственных конфигураций с реальной политической активностью, ус­танавливает корреляции пространства с национально-государственными параметрами, расценивает протяжение через призму его сращенности с цивилизационным состоянием народа.

Политические структуры, таким образом, погружаются в фазовое про­странство, описывающее их поведение в терминах координатно-импульс-ного многообразия.

С позиций учета регионального местоположения, планетарного распо­ложения стран в мир-системе государства подразделяются на теллурокра-тии (континентальные державы, проводящие материковое расширение — колонизацию — пространств сухопутным путем) и талассократии (мор­ские державы, ведущие захват территорий водным путем). Теллурократии враждуют с теллурократиями: Германия с Францией, Россией; Польша с Россией; талассократии — с талассократиями: Англия с Испанией, Голлан­дией. (Иные подходы, отстаивающие идеи, будто талассократии воюют с теллурократиями и всегда побеждают, беспочвенны, основаны на пере­дергиваниях фактов, очевидных подтасовках, натяжках, недоразумениях. Не Англия победила Францию, а Россия. Не Англия и США выиграли вой­ну у Германии, а Россия.)

Центральная роль во всех страновых пикировках отводится сильным державам, обладающим двойной принадлежностью к теллуро- и талассо-кратиям. Это — США, Китай, Германия, Россия. Без их участия ни один сколько-нибудь серьезный вопрос мировой гегемонии, стратегического ли­дерства не может ни ставиться, ни решаться. США — обладатель капиталов, баз данных, технологий. Китай — средоточие колоссальных людских, ес­тественных ресурсов. Германия — мощный центральноевропейский лидер. Россия — невзирая на затянувшуюся промышленную стагнацию, — инду­стриально продвинутое государство, великая держава, стяжающая 1/8 пла­нетарной суши.

Ключевая географическая, геополитическая партия России на земном шаре нашла достойное рефлективное отображение в концепции хартлен-да⁶⁹. Хартленд — осевая зона, костяк, стержень, сердцевина мира — со­средоточивает внутреннее пространство Евразии (Центральная, Восточ­ная Европа, Россия, Тибет, Монголия). Хартленд опоясан великим морским путем мира, начинающимся во внутренних и окраинных морях Старого Света, проходящим через Средиземное, Красное море, Индийский океан, прибрежные моря Дальнего Востока и заканчивающимся в Охотском

"Mackinder //. The Geographical Pivot of History. // The Geographical Journal. 1904. № 24.

316

Государство

море. К морскому пути прилегает разделяющий его с хартлендом рим-ленд— концентрическая буферная зона, включающая Западную Европу, Ближний Восток, Турцию, Иран, Афганистан, Китай, Восточную Сибирь, Аравийский, Индийский, Бирмано-Сиамский полуострова⁷⁰.

Просматриваются два стратегических варианта развития: либо харт­ленд (теллурократии) давит на римленд, подминая страны внутреннего полумесяца — Финляндия, Скандинавия, Турция, Китай; либо римленд (талассократии), играя на противоречиях Германии — России, России — Китая, сжимает, теснит хартленд. В качестве естественных следствий по­добной картины Россия стремится добиться партнерства с Центральной Европой, Дальним Востоком; США стараются заполучить монополию в западной полусфере, создать плацдарм (трансатлантические, транстихо­океанские базы) для доминирования в римленде с целью экспансии в Цен­тральную и Восточную Европу, на Дальний Восток.

Из несколько абстрактной конструкции хартленда применительно к гео­стратегической ситуации России аналитически получаем вполне верифи­цируемые, добротные максимы:

1. Нельзя сужать континентальный массив; геополитически противопо­казано дробить хартленд, потворствуя вовлечению осколков дробления в зону влияния римленда (ср. с постсоветской геопланетарной конфигура­цией, где вновь возникшие независимые государственные образования — бывшие республики СССР втягиваются в поля притяжения непророссий-ски настроенных региональных лидеров).

2. Блок с восточным соседом всегда выгоден западному партнеру по хартленду (Германии выгоден союз с Россией, России — с Китаем).

3. Недопустимо разъятие пространства хартленда с блоком западного и восточного соседа без России (охват России с западного и восточного концов). Соответствующее фланкирование предпринято в рамках тройст­венного союза по геополитической оси Рим — Берлин — Токио, как бы перекрывавшей хартленд. Ввиду прямой угрозы национальной безопасно­сти последовал логичный ответ: Россия пыталась вклиниться в альянс дер­жав оси, а по провале попыток вступила в антигитлеровскую коалицию.

Панорама блокообразования, открывающаяся с вершин России, выгля­дит как множество потенциальных союзов государств:

— Севера против Юга — расовая консолидация индустриально разви­тых белых стран против промышленно отсталых желтых и черных стран, объединение национальных мегаполисов против этнического гетто, авто­хтонов метрополий против аллохтонов колоний;

'"Spykman N. The Geography of The Peace. N. Y, 1944.

317Раздел V

— Западной Европы и России против Центральной Европы — рестав­рация антигерманского альянса в противовес гегемонии Германии в Цен­тральной Европе и мире;

— Центральной, Западной Европы и России против США — антиатлан-тистский пакт против американского глобализма;

— Западной, Центральной Европы и США против России — сценарий продвижения НАТО на восток с ущемлением российских интересов.

Антиципируя худшее, надлежит приступить к активному разыгрыва­нию континентальной карты, для чего форсировать:

— освоение северо-востока страны — воскресить проект Бадмаева, вдохяуть новую жизнь в незавершенный проект БАМа;

— усиление позиций на западном театре — реконструкция Архангель­ского порта, строительство терминала в Кронштадте, прорубка шоссейно­го коридора через Польшу в Калининград;

— восстановление хартленда через обязательный союз с Белоруссией, Казахстаном, Киргизией;

— выход к теплым морям Юга — нормализация отношений с Украи­ной, установление партнерства с Ираном против Турции, с Афганистаном против Пакистана;

— укрепление стратегического Тихоокеанского флота, обеспечивающе­го присутствие в АТР.

В книге «Реформы и контрреформы в России» говорилось о порочном черте отечественной истории, где практикуется укрепление власти в обмен на сдачу пространств. Между тем баланс территории заключается вовсе не в сдаче пространств, а в их укреплении. Сужение территории не фун­дирует власть, напротив, фундирование власти наращивает территории.

В переживаемый момент своего бытия человечество вступило в фазу серьезного испытания потребительской стратегии существования. Бази­рующийся на индустриализме, нещадной эксплуатации природного тела цивилизационный проект вестерна дает сбой. Истончение жизнепитающей среды, подрыв органических источников воспроизводства, включая воду, почву, атмосферу, животное разнообразие, ставит человечество на грань катастрофы. Экологический, экономический, духовный кризисы подвели к пониманию, что индустриализм и консыомеризм слишком своекорыст­ны, как некие глубинные ценности не обеспечивают выживания. Проект вестерна в масштабах человечества ни в коем случае не всеобщий. Если он находит воплощение в благополучнейшем отсеке мирового сообщества, то исключительно благодаря экспансии — финансовой, информационной, технологической, военной, — влекующей цивилизационные конфронтации и разломы. С учетом сказанного мир не един — есть страны-доноры и

318

Государ с те о

страны-реципиенты, откуда следует, что с Западом, питаемым иными фрагментами мира, невозможно интегрироваться всем — нечего будет по­треблять. На основании изложенного, естественно, возрастает ценность натуральных богатств — территории становятся первейшим и крупней­шим достоянием наций.

' I Коммунисты развалили Восточный блок, демократы — СССР, играю­щие с огнем этнократии патриоты грозят развалить Россию. Бездарной сдаче пространств, манипулированию территориями должен быть поло-

■ жен однозначный конец. Великобритания при выходе из имперской фазы сдала заморские территории, но даже в мыслях не имела трансформиро­вать статус примыкающих пространств (Северной Ирландии). Сходная асимметрия проступала во Франции в отношении Алжира и внутренних автономизирующихся провинций. Аналогично в Испании относительно заморских владений и той же страны басков. Примеров достаточно для заключения: статус прилегающих к метрополии пространств не модифи­цируется. У России нет резервных (заморских) предназначенных для сда­чи территорий. У нее есть лишь собственные территории, заселенные эт­нически гетерогенными россиянами. Великобритания распалась как империя, но не как государство. Россия оформлялась как империя, но тер­риториально не может быть развалена как империя — это означало бы для нее распад государства. Франция могла вывезти из Алжира этнических французов. России некуда (и незачем) вывозить этнических (есть ли такие в качестве «чистых» вообще?) русских.

Неразрешимая, казалось бы, проблема имеет решение во взгляде, вво­дящем многозначительную благотворную динамику приоритетов: Россия не империя русских, а сильное (имперское) государство россиян; граждане его всецело заинтересованные в укреплении государственности, идут не против русских, а с их участием ко всеобщему благу, верша желательную для всех новую державную судьбу.

Высшая цель гражданственности в территориальном вопросе — сохра­нение и укрепление целостности, которая в своем предельном прочтении, понимании представляется самоцелью. Она преследуется ex defmitio a tout prix (по определению). Через призму данного тезиса практическая по­литика руководства СССР и России до августа 1991 г. оценивается одно­значно. Бездарное правительство, дереализованное маниловскими про­жектами общеевропейского дома (марионеточный президент СССР), свободной демократической России (недееспособный президент России), не имеет права бросаться историческими территориями, миллионами со­граждан. Геополитические ниши, государственный идентитет, националь­ные интересы — категории не чиновные, а народные. Только народ, а не

319Раздел V

прикормленная внешними, бездумно подыгрывающая этническим, регио­нальным внутренним элитам корыстная бюрократия имеет прерогативу распоряжаться национальной территорией. Здесь именно тот случай, где проступает примат народного над государственным (властно-должност­ным). Не иллюзорная европейская идея, о которой Ф. Достоевский про­ницательно говорил: «Они поняли... что мы знаем и понимаем все европей­ские идеи, а что они наших русских идей не знают, а если узнают, то не поймут... Кончилось тем, что они прямо обозвали нас врагами и будущи­ми сокрушителями европейской цивилизации. Вот как они поняли нашу страстную цель стать общечеловеками»⁷¹, — должна движить политикой. Ею должна движить вполне реалистичная русская (российская) идея — идея не заемного идеала, а собственного национального благосостояния. Российское государство как народный союз с явно народоориентирован-ными проявлениями власти и права должно озабочиваться перспективой России не как европейского, а прежде всего как национального государст­ва. С этих позиций поставгустовские (1991) геополитические реалии не по­лучают и никогда не получат народной легитимации. Национальное дос­тоинство немцев, ущемленное Версалем, восстановлено к середине 90-х г. Немцы ждали около 75 лет. Сколько потребуется для восстановления на­ционального достоинства россиян, ущемленного Беловежским договором, покажет история.

Интерпретатор свободного склада подытожил бы: идеал государства — державное состояние, где согласно балансам народа, власти, территории уютно, достойно, привольно живется как всем, так и каждому. Преуспе­вает народ, вольготно чувствует себя этнос, не сковано в самореализации законопослушное лицо. Верно. Остается лишь прояснить конкретные пути этого состояния достижения.

Традиции нужно критиковать, а не уничтожать. Квалифицируем тради­ции задания совершенной жизни, привлекая мысль Саллюстия, — того, чего никогда не было, но того, что всегда есть.

Социализм. Социализм как коммунистическая доктрина — популярное социально-политическое учение, изложенное на языке, не предполагающем количественных детализаций. Основу моделирования общественных тен­денций в нем составляет прогрессизм — презумпция устойчивого, динамич­ного, восходящего развития социума к тем или иным базовым ценностям. В соответствии с этим учением последними выступают: при коммунизме принцип «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям», а при социализме «все во имя человека, все для блага человека». Первым

Государство

усомнившимся в значимости качественного конструирования обществен­ного состояния был Т. Мальтус. Английский священник остро поставил проблему планетарных (ресурсных) предпосылок социотворчества. Он, правда, ошибся в конкретных расчетах соотношения роста производства продуктов питания (арифметическая профессия) и населения (геометри­ческая прогрессия), но был прав в самом стремлении квантифицировать обществоведческие рассуждения.

Несмотря на это социалистическая доктрина по сей день является пре­имущественно качественной. Иными словами, она не сбалансирована ни с технологическими, ни с экологическими, ни с геополитическими реалиями. Исторический опыт свидетельствует, что ни одна из ценностей, провозгла­шенных социалистическими, в СССР не была материализована. Средства производства были отчуждены от народа (огосударствлены). Производи­тельные силы — из-за атрофии рычагов стимуляции и мотивации труда — не развиты. Плановость обернулась диктатом центрального администриро­вания, ведомственности. Научно-технический прогресс не был согласован с системой хозяйства. Благосостояние граждан не росло. Равное право на социальное участие отрицалось номенклатурной практикой. Подлинного народовластия достичь не удалось. Права человека не соблюдались. Одним словом, позитивная история развеяла миф о социализме как постоянно про­грессирующем во всех сферах бескризисном социуме. Производительные и гражданские рецессии оказались здесь столь же реальными, как и при иных типах политической организации.

Из совокупности практики социализма — от фабианской до революци­онно-демократической — заслуживают внимания прежде всего следующие идеи: продуктивной коллективной собственности; народной демократии; социального патронажа. Для их полноценного применения, разумеется, требуется предать забвению наиболее догматические элементы доктрины: цивилизационное путеводительство общества со стороны пролетариата; ставку на затратную, неэффективную и жесткую технологию решения со­циальных задач — революцию; всестороннее обобществление труда и про­изводства.

Социализм в нынешнем понимании — разновидность конституционно-правового государства, где установки демократии распространяются и на политико-правовую, и на социально-экономическую сферу.

Правовое государство. Оборотом «правовое государство» обогатил тезау­рус Р.Моль⁷². Отвлекаясь от нормативистского отождествления государства

⁷¹ Достоевский Φ. Μ. Поли. собр. соч. в 30 томах. Т. 25. С. 22.

320

^лСм.: Моль Р. Наука полиции по началам юридического государства. СПб., 1871.

321

21 Зак. 3993Раздел V

и права (правонеоформленных государств не бывает), отметим, что как исполненная пафосом гуманизма доктрина правового государства в части выработки рецептуры совершенного общественного состояния предпо­лагает:

— ограничение государственной власти правом;

— верховенство права над государством;

— конституционно-правовые гарантии свободы индивидом (коллекти­вов), невмешательство власти в сферу неотчуждаемых прав человека.

Правовое государство изначально противостоит патриархальной, пат­римониальной, полицейской, деспотической государственности⁷³, вводит примат частного права над публичным (исходные самоограничения госу­дарства перед гражданином). В качестве некоего индивидоцентричного идеала модель правового государства безусловно заслуживает внимания, Небессмысленна она и как техника осуществления, обеспечения правовой безопасности лица, оказывающегося один на один с формальной чинов-но-бюрократичной машиной государства.

Социальное государство. За формой гражданской демократии, соблю­дающей законные права и свободы членов общества, — социальное госу­дарство как вариант обеспечения условий самоопределения человека не только на основе права и личной безопасности, но и с помощью установ­ления гарантий социально обеспеченного существования. Симбиоз право­вого и социального государства - современные высоко развитые демокра­тические страны. В теоретико-модельном плане об аналоге их рассуждал Б. Кистяковский, вводивший сочетание «социалистическое правовое госу­дарство», в котором правовой строй совмещен со справедливыми начала­ми социального общежития⁷⁴.

Культурное государство. Наиболее совершенный, социально-справед-, ливый строй. Соединяя демократию, права и социальные обязанности, представляет форму сообщества свободных, равноправных, зрелых и обеспеченных граждан. Задачу создания такого государства в России ста­вили веховцы, движущую пружину реформирования страны в этом на­правлении видевшие в творческой, созидательно-государственной, гу­манной, умственно развитой, смотрящей на жизнь открытыми глазами интеллигенции⁷⁵. Такой интеллигенции, очевидно, еще предстоит наро­диться.

⁷³Stahl F. Philosophi dcs Pcchts. Heidelberg, 1856. Bd. 2. S. 137. ⁷⁴См.: Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. М., 1916.

'⁵См.: Изгоев А. С. Интеллигенция и «Вехи». // Русское общество и революция. М.,1910.

322

Государство

5.9. ДИНАМИКА ГОСУДАРСТВА

В естественной эволюции государства проступает правило возрастания ^политической упорядоченности, граждански-представительского начала. Догосударственное состояние — деспотическое общение — потестар-^ная власть, опирающаяся на прямое, непосредственное могущество.

Государственное состояние — политическая организация, основанная на I кодификации норм, формализации взаимообязательств и их исполнения⁷⁶. Государственное состояние неуклонно эволюционирует по линии смяг-^Чения, нейтрализации политарных — силовых выбросов государственности. [Последнее воплощается в непременном демократизирующем дроблении ^статусов власти и социальности. Статус власти: деспотия (тирания) — абсо-I лютизм — полицеизм — конституционность — правовой строй-социальное > государство — культурное государство. Статус социальности: лицо — кор­порация — сословие — этнос — нация.

Однако полагать, будто в своем развитии государство с необходимостью : проходит стадии роста вплоть до отличающейся наибольшим совершенст­вом фазы культурного государства, было бы столь же верно, сколь и оши­бочно. Во-первых, речь идет об идеальных моделях, а значит? тенденциях, которые сами по себе автоматически не материализуются. На многочислен-[ ных извивах истории часты выпадения, уклонения, попятные движения, [ реставрации. Во-вторых, в согласии с заложенной Мальтусом, классиками ' геополитики количественной культурой вопрос динамики, перспектив объ­емных социальных форм всегда требует обсчета, увязываний с геоплане­тарным потенциалом. Здесь оказывается, что для обеспечения движения человечества по магистрали материачьной зажиточности, социальной спра­ведливости, политической отрегулированности натуральных источников не хватает. Прогрессистский порыв возвести «здание государства исключи­тельно на принципах разума» (В. Гумбольдт) идейно и психологически при­влекателен. Вещь в том, что он несбыточен. Созиданию счастливого (совер­шенного) общества препятствуют естественные возможности: развитые страны не имеют ресурсов, развивающиеся страны — капиталов. Не впа­дая в аиокалиптику, отметим крайнюю актуальность специальной рефлек­тивной проработки мировой ситуации fin de siecle (конец века).

Контрапункт жизни составляет реальность: наше существование опла­чивается тем, чего мы безвозвратно лишаемся. Ломаются природные ос­новы бытия, разрушается естественная среда обитания. В такой обстанов­ке усиливается геополитическая неоднородность мира: увеличивается

⁷⁶Подр. см.: Ильин М. В. Государство. // Полис. 1994. № I.

323Раздел V

Государство

конфликтогенность в отношениях между относительно незаселенными странами — обладателями сырья, запасов, угодий, неосвоенных террито­рий и всеми остальными, в первую очередь перенаселенными странами. Утрачивает справедливость положение: будущее за высокими технология­ми. Применительно к дефицитному миру оно корректируется так: буду­щее за высокими технологиями, оседлывающими естественные ресурсы. По мере убывания последних ценность их (безотносительно к технологи­ям) стремительно возрастает.

Сверхценность дефицитного мира — жизненные пространства, не успев­шая стать историей география. Борьба за нее составит осевой аспект бло-кообразования, регионального взаимодействия, международной жизни. Не идеология, не экономика, не культура будут яблоком раздора в действитель­ности. Им будут относительно разреженные, неосвоенные, незаселенные жизненные пространства. Силовые противоборства между нациями-госу­дарствами расположатся поблизости от них. Это и будут потенциально го­рячие точки мира.

Не погружаясь в данный интригующий сюжет, еще ожидающий своего освещения, в створе нашей темы выскажем только две мысли о государ­ственности вообще и отечественной государственности в частности.

1. Конъюнктурные марксистско-ленинские квалификации государства как «суррогата коллективности», «нароста на обществе»⁷⁷ располагаются за горизонтами здравомыслия, научной весомости, концептуальной трез­вости. За чертой ratio и марксистско-ленинская же утопия сокрушения государства под напором непосредственной демократии трудящихся. Пе­ред лицом перспективы глубоких геополитических разломов, обострения борьбы дифференцированных по национально-государственному призна­ку сегментов человечества за жизненные пространства выступать с про­граммой отмирания государства — значит впадать в слабоумие. То, что позволяет народам выживать в ужесточающихся условиях усиливающей­ся конкуренции, — есть держава, мобилизующая, согласующая действия масс государственная организация. Управление людьми не может быть заменено управлением вещами. Тем более далеко не в радужном гряду­щем. На этом основании в противоположность марксистско-ленинским грезам убывания роли государства по мере исторического развития мы формулируем закон возрастания роли государства в современном мире. Национальное государство осуществляет контроль природных богатств; оно снабжает народы гарантиями выживания.

"См.: Маркс К. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 75; Т. 45. С. 422.

324

2. Российской государственности хватит одерживать победы над здра-В.вым смыслом. Пора начинать жить национальными интересами. Россия — §> уникальное национально-государственное образование, уникальное своим К натуральным богатством, колоссальностью. Процент освоенных террито-Б рий у нас ничтожен, мы доминируем на 1/8 планетарной суши. Вместо Щ того чтобы использовать свою исключительность природного моноиоли-f ста с пользой для себя, мы просаживаем принадлежащие нам сокровища. ¹ Наша интеграция в мировое хозяйство выглядит как практика сырьевого I разбазаривания. Это аксиоматично: экспорт чистого (необработанного) " сырья убыточен. 1996 год не только сохранил, но и усугубил сырьевую § структуру отечественного экспорта. Доля топливно-энергетического ком-ι плекса в общем объеме поставок составила около 50%, доля экспортеруе-* мого металла — примерно 15%, тогда как доля машин и оборудования — | приблизительно 9%. Принятая нами экспортная политика сбивает миро-t вые цены, способствует перераспределению доходов не в нашу пользу. А I ведь разведанных запасов той же нефти осталось на 43 года.

Еще немного и в мире установится новый порядок: без великой России с Россией — сырьевым донором.

Завещанное нам предками обязывает. Мы не выполним своей граждан-№ ской миссии, если не сделаем необходимых выводов, не положим в осно-1 вание жизни иную стратегию — стратегию национального величия, подо-I бающую богатейшему, мощнейшему государству.