Раздел IV

Сказанное позволяет развеять некогда пользующиеся кредитом, но бес­перспективные, догматические доктрины в философии политики, свя­занные с именами Н. Макиавелли и И. Канта.

Проводимая Н. Макиавелли (М. Штирнером, Ф. Ницше) идея мораль­ного нигилизма в политике крайне отрешенная. Достаточно принять во внимание, что деятельность политических лидеров, предводителей Отече­ства вся на виду: она прозрачна и строга, поддаваясь обозрению и управ­ляясь своим неписаным кодексом чести, за соблюдением коего надзирают многочисленные правомочные инстанции — парламентские комитеты и комиссии, располагающие мощными рычагами официального и неофици­ального воздействия (вплоть до импичмента).

Спекулятивна и искусственна линия И. Канта, сталкивающего принци­пы государственно-политической и моральной сферы (важная для первой сферы свобода воли, инспирирующая правовой принцип, якобы аналитич-на, тогда как основоположения добродетели, вменяющие цели и не сле­дующие из свободы воли, синтетичны). Откуда вытекает, что политико-государственная активность держится на разведении права (компетенция светских структур) и морали (компетенция Церкви).

Сшибка политики с этикой утрачивает смысл при понимании того, что вершат судьбы мира не просто венценосные, а достойные люди. Человек властвующий одновременно и моральный человек погружен в стихию гуманитарности. Данное обстоятельство, отмеченное в древнем «Зеркале князей», послужило основанием демаркации между достойным властите­лем и ничтожным властолюбцем.

Требование моральности в политике свято, но гибко. Стратегически оно нацеливает на радикальное исключение из активности неблаговидных дей­ствий. Тактически же во избежание коллизий от соприкосновения абст­рактных норм с конкретной реальностью (вспомним бесконечный и нере-шаемый спор ригористов с утилитаристами) оно ориентирует на принцип наименьшего зла: слепое следование моральному кодексу (платформа Кан­та) неразумно и нерационально, нарушение его допустимо, если допуще­ние зла позволяет избежать большего зла (теории легитимного ущемления прав). Как видно, политическая этика распадается на два фрагмента: этику ответственности (понимание неоднозначности моральной регуляции деятельности при принятии судьбоносных решений) и этику убеждений (понимание необходимости исключения — в идеале — из политики небла­говидных действий).

И все же. Все же. Все же.

Как, спросим мы вслед за Д. Оруэллом, человек утверждает свою власть над другим человеком? И ответим: заставляя его страдать. Иначе, если

228

Власть

человек не страдает, как можно удостовериться, что он выполняет вашу волю, а не свою собственную? Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать; в том, чтобы разрывать сознание людей на куски и состав­лять снова в таком виде, в каком вам угодно. При действующих структу­рах власти противоядия этому не дано. Взывания: к внутреннему чувст­ву, гуманитарному величию правителей недостаточно. Гарантия от издержек власти — уничтожение власти.

4.8. ВЛАСТЬ И СОБСТВЕННОСТЬ

Власть и собственность функционально разведены в управлении (ди­вергенцию этих начал констатирует «правило Лэйна»). Подчеркнем, что речь идет именно о функциональном разведении. На сущностном уровне «власть и собственность могут быть разделены на какое-то время, но раз­лучить их навсегда никогда не удастся, поскольку, поняв болезненность подобного разделения, собственность сразу же купит власть либо власть захватит собственность»⁴⁰.

Как один, так и другой исход прекрасно моделируется на фактуре на­шей истории. Достаточно взять смутные времена конца XVI — начала XVII в. (первый вариант) и конца XX в. (второй вариант).

Власть и собственность совмещены в докапиталистических архаичных системах: власть как насилие, принуждение, подавление встроена в кон­текст производственных отношений, проявляется через формы внеэконо­мической зависимости. Рабовладельцы, феодалы единосущно носители как власти, так и собственности; рабы, смерды как безвластны, так и неимущи. Начиная с капитализма власть и собственность расчленяются. Власть об­ретает черты института, аккумулирующего неэкономические связи; рынок систематизирует связи собственнические. На Заиаде человек политический возникает одновременно и наряду с человеком экономическим. В России ничего похожего не наблюдается. Политика у нас исторически не оформи­лась, не закрепилась, не выделилась в специализированную отрасль соци­альной занятости. Как в архаичном или традиционном обществе, к поли­тике у нас причастна каста элитной номенклатуры: вначале сословной, наследуемой (государевой, великокняжеской, боярской, дворянской), затем партийно-инициированной.

На фазе архаики при синкретизме собственности и власти кризис соб­ственности (экономика) влек кризис власти — крах государственности,

* Peterson Μ. Dcmocrasy, Liberty and Property // The State Constitutional Conventions of the 1820-s. Indianapolis, 1966. P. 338.

229