Burkkhardt_Ya_-_Kultura_Vozrozhdenia_v_Italii_L

ством. Разумеется, еще со времени крестовых походов италь­ янцам были присущи знакомство и восхищение значительной высотой культурных достижений исламских народов, особенно до монгольского половодья. Сюда еще добавлялись полуму­ сульманские способы правления их собственных государей, тайная антипатия и даже презрение по отношению к церкви, какой она была, постоянно совершавшиеся поездки на Восток и непрекращавшаяся торговля с восточными и южными порта­ ми Средиземного моря126. Известно, что уже в XIII в. у итальян­ цев обнаруживается признание мусульманского идеала благо­ родства, достоинства и гордости, который скорее всего связы­ вался с личностью какого-то определенного султана. Обычно при этом подразумевались эйюбидские или мамелюкские сул­ таны вообще, если же называлось имя, то чаще всего это был Саладин127. Даже османскими турками, чья разрушительная и опустошительная направленность ни для кого не была секре­ том, итальянцы были испуганы, как мы показали выше (с. 66 ел.), лишь наполовину, и население целых областей свыклось с мыслью возможного с ними сосуществования.

Наиподлиннейшим и показательнейшим выражением этого безразличия является знаменитый рассказ о трех кольцах, ко­ торый среди остальных вкладывает в уста своего Натана Лессинг, после того как он еще за много веков до того был с некото­ рой робостью изложен в «Ста старых новеллах» (нов. 72 или 73) и с несколько большей смелостью - у Боккаччо128. Мы ни­ когда не сможем установить, в каком уголке Средиземного моря и на каком языке эта история могла быть впервые рассказана одним человеком другому; возможно, изначально она была куда более отчетливой, чем в обеих итальянских редакциях. Тайное условие, лежащее в ее основе, а именно деизм, с его важней­ шими следствиями, будет нами обсуждаться ниже. С грубой уродливостью и искажением та же идея заключена в известном изречении о «троих всемирных обманщиках», а именно Мои­ сее, Христе и Магомете. Если бы император Фридрих II, кото­ рому приписываются эти слова, думал подобным образом, он, конечно, выразил бы эту мысль в более остроумной форме. С подобными речами можно столкнуться и в тогдашнем исламе.

В конце XV в., во время достижения Возрождением макси­ мального взлета, мы сталкиваемся с подобным способом мыш­ ления у Луиджи Пульчи, в его «Morgante maggiore». Фантасти­ ческий мир, в котором существуют его персонажи, разделяет­ ся, как и во всех романтических героических поэмах, на христи­ анский и мусульманский военный лагерь. В согласии со сред-

332

невековыми представлениями, победа и примирение вражду­ ющих сторон должны были бы сопровождаться крещением по­ терпевшей поражение мусульманской стороны, и импровиза­ торы, предшествовавшие Пульчи в разработке такого матери­ ала, должны были широко использовать этот мотив. Но в дан­ ном случае задача Пульчи состоит в том, чтобы дать пародию на этих своих предшественников, особенно самых негодных из них, и это делается им уже в обращениях к Богу, Христу и Ма­ донне, с которых начинаются отдельные песни поэмы. Однако еще более явно его подражание им просматривается в стреми­ тельности обращений и крещений, чья полная бессмысленность должна бросаться в глаза читателю или слушателю. Однако эти насмешки увлекают его дальше, вплоть до его исповедания веры в относительную благость всех религий129, в основе чего лежит, несмотря на его заверения в ортодоксии130, в сущности своей теистическое воззрение. Кроме того, им сделан и другой, устремленный в ином направлении, чрезвычайно важный шаг прочь от средневековья. Альтернативы прошлых веков подра­ зумевали: правоверный или еретик, христианин или же языч­ ник и мусульманин. И вот теперь Пульчи рисует образ велика­ на Маргутте131, который перед лицом всех и всяческих религий весело сознается в собственном чувственном эгоизме и во всех грехах, отрицая в себе лишь одно, а именно утверждая, что он никогда не совершал предательства. Возможно, посредством этого благородного на свой лад чудовища поэт предполагал осуществить что-то достаточно значительное, быть может, Мор­ гайте должен был наставить его на путь истинный, однако пер­ сонаж этот вскоре ему опротивел, и уже в следующей песне он уготовил ему комический конец132. На Маргутте ссылаются как на доказательство безнравственности Пульчи; однако он явля­ ется необходимым элементом картины мироздания в поэзии XV в. Где-то она должна была изобразить доведенный до гро­ тескных размеров, ставший невосприимчивым ко всему догма­ тическому, стихийный эгоизм, сохранивший в себе лишь оста­ ток чувства чести. И в других поэмах в уста великанов, демо­ нов, язычников и мусульман вкладываются такие речи, какие не мог произнести ни один христианский рыцарь.

С другой стороны, иным, если сравнивать его с исламом, было здесь воздействие античности, и осуществлялось оно не через ее религию, поскольку религия эта была слишком уж по­ добна тогдашнему католицизму, но через философию. Антич­ ная литература, которую почитали теперь как нечто непревзой­ денное, вся была полна побед, одержанных философией над

333

верой в богов; целый ряд философских систем и их фрагмен­ тов обрушились на итальянский дух, причем теперь уже не в качестве диковинок или ересей, но едва ли не догматов, кото­ рые пытались не столько отделить друг от друга, сколько друг с другом примирить. Почти во всех этих разнообразных мнениях и философемах присутствовало некое представление о Боге, однако в своей совокупности они образовывали мощный про­ тивовес христианскому учению о божественном руководстве ми­ ром. Тут кроется имеющий на самом деле кардинальное значе­ ние вопрос, над разрешением которого без удовлетворитель­ ного успеха билась уже теология средневековья и ответа на который стали теперь требовать от античной мудрости - это вопрос об отношении провидения к человеческой свободе и необходимости. Если бы мы захотели хотя бы поверхностно изложить историю этого вопроса начиная с XIV в., получилась бы целая книга. Здесь же мы вынуждены ограничиться лишь некоторыми указаниями.

Если прислушаться к тому, что говорят Данте и его совре­ менники, античная философия соприкоснулась с итальянской жизнью прежде всего как раз той своей стороной, где она при­ ходила в наиболее резкое противоречие с христианством: имен­ но, в Италии появились эпикурейцы. Правда, сочинений само­ го Эпикура более не существовало, и уже поздняя античность имела о его учении более или менее одностороннее представ­ ление; и тем не менее достаточно было того образа эпикуреиз­ ма, который можно было вычитать у Лукреция и особенно Ци­ церона, чтобы получить представление о полностью обезбоженном мире. Трудно сказать, насколько далеко заходило бук­ вальное восприятие учения и не являлось ли имя загадочного греческого мудреца скорее удобным ярлыком для толпы. Оче­ видно, доминиканская инквизиция прибегала к нему и против тех, кого было невозможно зацепить каким-то иным способом. То были в основном рано развившиеся отрицатели церкви, ко­ торых тем не менее затруднительно было привлечь к ответ­ ственности на основании определенных еретических учений и высказываний; однако достаточно им было обладать умерен­ ной степенью благосостояния, чтобы против них было возмож­ но выдвинуть это обвинение. В этом условном смысле пользу­ ется данным словом, например, Джованни Виллани, когда уже флорентийские пожары 1115 и 1117 гг. он133 расценивает как божественное наказание за еретичество, «среди прочего из-за распутной и роскошествующей секты эпикурейцев». Про Манфреда524' он говорит: «Его жизнь была эпикурейской, потому что

334

он не верил ни в Бога, ни в святых, а в одни только телесные удовольствия».

Более отчетливо высказывается Данте в IX и X песнях «Ада». Ужасное, пронизанное пламенем кладбищенское поле с напо­ ловину открытыми саркофагами, из которых звучат голоса, ис­ полненные глубочайшего страдания, вмещает в себе две боль­ шие группы побежденных или извергнутых церковью в XIII в. Одну составляли еретики, противопоставившие себя церкви по­ средством какого-либо намеренно распространяемого лжеуче­ ния; другую же - эпикурейцы, и их прегрешение против церкви состояло в общем настроении ума, находящем свое выраже­ ние в одной фразе - что душа гибнет вместе с телом134. Однако церковь хорошо отдавала себе отчет в том, что одна эта фра­ за, если она укоренится, станет более опасной для ее могуще­ ства, чем всякое манихейство и патаренство525*, поскольку она всецело обесценивала ее вмешательство в судьбу отдельного человека после смерти. А что теми средствами, к которым цер­ ковь прибегала в борьбе, она сама ввергает как раз наиболее одаренных людей в отчаяние и неверие - в этом она, разуме­ ется, не сознавалась.

Конечно, отвращение Данте к Эпикуру или во всяком случае к тому, что он принимал за его учение, было оправданным: поэт потустороннего мира должен был ненавидеть отрицателя бес­ смертия, а несотворенный и неуправляемый Богом мир, как и низменная цель существования, которую, как казалось, уста­ навливала эта система, была как нельзя более противна само­ му существу Данте. Но если приглядеться, то и на него некото­ рые философемы древнего философа произвели такое впечат­ ление, перед которым отступает библейское учение о мировом руководстве. Или когда он135 полностью отказался от идеи спе­ циального провидения, то были его собственные умозритель­ ные рассуждения, сложившиеся под воздействием злобы дня и ужаса перед лицом господствующей в мире неправды? Имен­ но его Бог предоставляет все частности управления миром де­ моническому существу, Фортуне, которая не должна заботить­ ся ни о чем другом, кроме смены, сплошного перетряхивания всех земных вещей и может с безразличным блаженством вни­ мать человеческим стенаниям. Однако Данте непреклонен в том, что касается идеи нравственной ответственности челове­ ка: он верит в свободу воли.

Распространенная вера людей в свободу воли господство­ вала в Западной Европе с самых давних времен, поскольку ведь во все времена ответственность за то, что сделал человек, воз-

335

лагалась лично на него так, словно это подразумевалось само собой. Другое дело религиозное и философское учение, кото­ рому необходимо было привести природу человеческой воли в соответствие с великими законами мироздания. Здесь возни­ кает вопрос относительно «больше» и «меньше», согласно ко­ торым и производится оценка нравственности как таковой. Данте не вполне свободен от астрологических химер, озарявших тог­ дашний горизонт ложным светом, однако он изо всех сил рвет­ ся вверх, к достойному воззрению на сущность человека. «Звез­ ды, - говорит у него136 Марко Ломбардо, - дают первый толчок к твоему действию, однако тебе дан свет в отношении добра и зла, а также свободная воля, которая после начальной схватки со звездами побеждает все, если она правильно воспитана».

Другие люди могли усматривать противостоящую свободе необходимость не в звездах, а в иных силах; как бы то ни было, отныне вопрос этот оставался открытым и его невозможно было обойти. Дабы ознакомиться с тем, как он рассматривался тогда в школах либо занимал умы исключительно кабинетных мыс­ лителей, мы посоветовали бы читателю обратиться к истории философии. Однако в той мере, в какой он перешел в сознание более широких кругов, о нем следует поговорить нам.

XIV век был взволнован главным образом сочинениями Ци­ церона, который, как известно, считался эклектиком, но дей­ ствовал скорее как скептик, поскольку он излагает теории раз­ личных школ, не приходя к положительным выводам. Во вто­ рую голову читались Сенека и немногие переведенные на ла­ тинский язык сочинения Аристотеля. Ближайшим результатом этих штудий была приобретенная людьми способность размыш­ лять о самых возвышенных вещах — во всяком случае вне ра­ мок церковного учения, если не в прямом противоречии с ним.

Как мы видели, в XV в. чрезвычайно увеличился круг вла­ дельцев античных сочинений и их распространенность; нако­ нец, получили хождение все сохранившиеся греческие фило­ софы - по крайней мере в латинском переводе. С самого нача­ ла чрезвычайно примечательно здесь то, что именно люди, бывшие одними из главных распространителей этой литерату­ ры, придерживались строжайшего благочестия и даже аскезы. (Ср. с. 177) О фра Амброджо Камальдолезе нам здесь гово­ рить не следует, потому что он сосредоточился исключительно на переводе греческих отцов церкви и лишь после большого сопротивления по настоянию Козимо Медичи Старшего пере­ вел на латинский Диогена Лаэртского. Однако его современни­ ки Николо Никколи, Джанноццо Манетти, Донато Аччайоли, папа

336

Николай V соединяют137 со всесторонним гуманизмом чрезвы­ чайно ученые познания в Библии и глубокую набожность. Мы уже подчеркивали (с. 135 ел.) схожую направленность Витторино да Фельтре. Тот же самый Маттео Веджо, что досочинил XIII песнь «Энеиды», испытывал такой энтузиазм к памяти бл. Ав­ густина и его матери Моники, что он не мог не повлечь за собой самых возвышенных следствий. Результатом и плодом таких устремлений было то, что Платоновская академия во Флорен­ ции вполне официально поставила перед собой цель прони­ зать дух античности христианством: то был весьма примеча­ тельный оазис среди гуманизма этого времени.

Гуманизм же этот был, вообще говоря, по преимуществу мирским, и с расширением исследований в XV столетии он ста­ новился таким все в большей и большей степени. Его предста­ вители, с которыми мы познакомились выше как с истинными форпостами лишенного оков индивидуализма, вырабатывали в себе, как правило, такой характер, что нам должна быть со­ вершенно безразлична даже свойственная ему религиозность, которая иной раз выступает с вполне определенными претен­ зиями. Репутация атеистов укрепилась за ними, вероятно, тог­ да, когда они стали проявлять безразличие, а сверх того, стали вести кощунственные речи против церкви: какого бы то ни было умозрительно обоснованного убежденного атеизма никто из них не выдвинул138, да и не мог на это отважиться. Когда их раз­ мышления обращаются в направлении основополагающей идеи, это скорее всего оказывается некая разновидность по­ верхностного рационализма, летучий осадок, составленный из многих взаимно противоречивых идей древних, которыми они должны были заниматься, а также презрения к церкви и ее уче­

нию. К этой категории относились те рассуждения, которые едва не привелиТалеотто Марцио139526' на костер, когда бы бывший

его ученик, папа Сикст IV поспешно не выхватил его из рук инк­ визиции. Именно, Галеотто писал: всякий, кто правильно себя ведет и действует согласно внутреннему прирожденному зако­ ну, отправляется на небо, к какому бы народу он ни принадле­ жал.

Рассмотрим для примера религиозные воззрения одной фи­

гуры меньшей величины, принадлежавшей к этой многочислен­ ной толпе, Кодра Урчео140527', бывшего первым домашним учи­

телем последнего Орделаффи528*, государя Форли, а потом долгие годы преподававшего в Болонье. Что касается церков­ ной иерархии и монахов, он в полной мере высказывает непре­ менные обвинения в их адрес; его тон, вообще говоря, чрезвы-

337

чайно дерзок, а кроме того, он позволяет себе постоянно при­ мешивать сюда свою собственную персону вместе с городски­ ми слухами и шутками. Однако он способен назидательно гово­ рить об истинном Богочеловеке Христе и в письме одному на­ божному священнику просит его упомянуть себя в молитвах. Как-то ему приходит в голову приступить к перечислению глу­ постей языческой религии следующим образом: «Наши теоло­ ги также нередко блуждают впотьмах и ссорятся de lana caprina529' - из-за непорочного зачатия, Антихриста, причастия, пре­ допределения и некоторых других предметов, по поводу кото­ рых лучше было бы помолчать, нежели распространяться в про­ поведническом рвении». Однажды, когда Урчео не было дома, его комната выгорела вместе со всеми рукописями. Когда он об этом узнал, то встал на улице против изображения Мадонны и закричал: «Слушай, что я тебе говорю: я не безумен, я говорю сознательно! Когда я тебя когда-нибудь призову в смертный час, ты меня не слушай и не забирай меня к своим! Потому что я хочу навек остаться с дьяволом!» Такая то была речь, после которой, однако, он счел за лучшее на протяжении шести меся­ цев прятаться у одного дровосека. При этом Урчео был настоль­ ко суеверен, что его постоянно пугали предсказания и необыч­ ные явления природы; лишь веры в бессмертие в нем не оста­ лось. На заданный ему вопрос он сказал своим слушателям следующее: никто не знает, что происходит после смерти с че­ ловеком, его душой или его духом, и все разговоры насчет заг­ робного мира - это средство запугивания для старых баб. Од­ нако когда ему довелось умирать, он все же вручил свою душу или свой дух141 всемогущему Богу и теперь уже увещевал своих рыдающих учеников бояться Бога, особенно же - верить в бес­ смертие и воздаяние после смерти, и принял причастие с не­ малым воодушевлением. Нет никаких гарантий того, что гораз­ до более прославленные люди той же специальности, даже если они высказывали значительные мысли, были намного более последовательными в своей жизни. Большая их часть колеба­ лась между свободомыслием и обрывками привитого в детстве католицизма, внешне же они мудро держались за церковь.

Но поскольку теперь их рационализм связывался с начала­ ми исторической критики, время от времени могла здесь появ­ ляться робкая критика библейской истории. Передают слова Пия II142, произнесенные им как бы имея в виду грядущие пере­ мены: «Даже если бы христианство не было удостоверено чу­ десами, оно должно было бы быть принято уже по причине его высокой нравственности». Относительно легенд, поскольку они

338

содержали произвольные пересказы библейских чудес, уже и без того всякому было позволено вволю шутить143, и это обсто­ ятельство продолжало оказывать свое действие. Когда упоми­ наются иудействующие еретики, мы чаще всего склонны пред­ полагать, что имело место отрицание божественности Христа; по крайней мере так обстояло дело с Джорджо да Новара, со­ жженным в Болонье около 1500 г.144 Однако в той же Болонье приблизительно в это же время (в 1497 г.) доминиканский инк­ визитор вынужден был позволить ускользнуть имевшему высо­ ких покровителей врачу Габриэлле Сало, который отделался одним лишь изъявлением раскаяния146, хотя этот человек имел обыкновение высказывать следующие вещи. Христос был не Бог, но сын Иосифа и Марии от обычного зачатия; своим ковар­ ством он привел мир к порче; он вполне мог претерпеть крест­ ную смерть за совершенные преступления; религия его в ско­ ром времени прекратит существование; в освященной гостии нет никакого его подлинного тела; чудеса свои он сотворил не благодаря божественной силе, но они произошли под влияни­ ем небесных тел. Последнее опять-таки в высшей степени по­ казательно: вера здесь присутствует, однако люди продолжа­ ют придерживаться магии146.

В отношении идеи божественного управления миром гума­ нисты, как правило, не идут дальше холодного отстраненного наблюдения того, что происходит в условиях господствующего вокруг насилия и злоупотреблений власти. Из этого настрое­ ния возникло множество книг «О судьбе», со всеми возможны­ ми вариациями этого названия. По большей части они конста­ тируют вращение колеса счастья и непостоянство всего земно­ го, особенно в сфере политики; провидение также привлекает­ ся сюда, очевидно, только потому, что люди еще стыдятся го­ лого фатализма, отказа от познания причин и следствий или неприкрытого отчаяния. Не без выдумки строит Джовиано Понтано естественную историю демонического Нечто, называемо­ го Фортуной, из сотни по большей части пережитых им самим эпизодов147. Более шутливо, в виде сна, трактует этот предмет Эней Сильвий148. А намерение Поджо в одном сочинении, отно­ сящемся уже к его старости149, состоит в том, чтобы изобразить мир в виде бездны несчастий и оценить как можно ниже счас­ тье отдельных сословий. Это настроение так и остается преоб­ ладающим: на примере множества выдающихся людей сопос­ тавляется должное и имеющееся их счастья и несчастья и по­ лучающаяся сумма дает по большей части неблагоприятный результат. Тоном, исполненным высокого достоинства, почти

339

элегически, Тристан Караччоло150 превосходно изображает нам судьбу Италии и итальянцев, насколько ее возможно было обо­ зреть около 1510 г. Со специфическим применением этого гос­ подствующего настроения к гуманистам составил впоследствии Пиерио Валериано свой знаменитый трактат (с. 180 слл.). Име­ лось несколько особенно привлекательных тем в этом роде, как, например, счастье Льва X. То привлекательное, что можно было сказать о нем с политической точки зрения, яркими мас­ терскими мазками обобщил Франческо Веттори; картину чув­ ственных удовольствий Льва изображают Паоло Джовио и ано­ нимная биография151; теневые стороны этого счастья, как и саму его судьбу, безжалостно рисует только что названный Пиерио.

При этом встречающиеся здесь время от времени надписи общественного назначения на латинском языке, в которых люди кичатся своим счастьем, вызывают чувство едва ли не ужаса. Так, Джованни M Бентивольо, правитель Болоньи, отважился приказать вырезать на камне на новопостроенной башне возле

его дворца слова: его заслуги и его счастье обеспечили ему все мыслимые блага152 - и это всего за несколько лет до его

изгнания. Людям, изъяснявшимся таким тоном в античности, по крайней мере дано было ощущение зависти богов. Очевидно, в Италии обычай во всеуслышание хвалиться своей удачей был введен кондотьерами (с. 23 ел.).

Но помимо всего этого наиболее сильное воздействие от­ крытой заново античности на религию исходило не от какойлибо философской системы, какого-то учения или же мнения древних, но со стороны господствовавшей во всем оценки. Все предпочитали людей античности, а отчасти также и ее учреж­ дения, людям и учреждениям средневековья, во всех отноше­ ниях на них равнялись и при этом оставались совершенно рав­ нодушны к различиям в области религии. Все перемалывалось восхищением историческим величием. (Ср. 285; с. 392 прим. 42.)

Однако если говорить о филологах, сюда следует добавить еще целый ряд специального рода глупостей, которыми они привлекли к себе внимание всего света. Насколько был прав папа Павел II, когда поставил в вину своим аббревиаторам и их коллегам язычество, остается во всяком случае делом в выс­ шей степени неясным, поскольку его основной жертве и био­ графу Платине (с. 147, 220) мастерски удалось выставить его при этом в таком свете, словно Павел стремился ему отомстить за что-то иное, и вообще Платина его изобразил преимуще­ ственно как комический персонаж. Обвинения в неверии, язы­ честве153, отрицании бессмертия и пр. были выдвинуты против

340

арестованных лишь после того, как процесс по обвинению в заговоре ни к чему не привел. Да и Павел, если нас правильно информируют, был не тот человек, чтобы судить о чем бы то ни было духовном - увещевал же он римлян не давать своим де­ тям никакого образования сверх чтения и письма. Это поповс­ кая ограниченность, схожая с отмечаемой у Савонаролы (с. 321), с той только разницей, что папе можно было возразить, что если образование отдаляет человека от религии, то основная вина за это ложится на него и ему подобных. При этом, однако, не следует сомневаться в том, что Павел действительно ощущал беспокойство по поводу языческих тенденций в его окружении. Что же тогда могли себе позволить гуманисты при дворе язы­ чески-безбожного Сиджизмондо Малатесты (с. 439 прим. 132)? Разумеется, у этих в основном лишенных каких-либо основ людей почти все зависело от того, насколько далеко позволя­ ло им заходить их окружение. И там, где они касались христи­ анства, они приближали его к язычеству (с. 167 ел., 171). Надо видеть, насколько далеко заходит в смешении, например, Джовиано Понтано: святой называется у него не только divus, но и deus530*; ангелов он считает просто тождественными античным гениям154, а бессмертие с его точки зрения - это просто цар­ ство теней. В этом отношении дело доходило до совершенно невероятных крайностей. Когда в 1526 г. Сиена155 была атако­ вана партией изгнанников, добрый настоятель собора Тицио,

который сам нам об этом и рассказывает, поднялся 22 июля с постели, вспомнил, что написано в III книге Макробия156531*, про­

читал мессу, а после этого произнес приведенную у этого авто­ ра формулу заклятия против врагов, только вместо слов «Tellus mater teque Juppiter obtestor» он сказал: «Tellus teque Christe Deus obtestor532*. После того, как он продолжал это проделы­ вать на протяжении трех дней, враг отступил. С одной стороны, такие вещи выглядят как невинные вопросы стиля и моды, с другой же, это есть настоящее религиозное отступничество.

Однако античность обладала еще и иным особенно опас­ ным действием, причем именно догматического характера: она сообщала Возрождению свои формы суеверия. Кое-что из это­ го непрерывно сохранялось в Италии на протяжении средневе­ ковья; тем легче теперь все это полностью возрождалось. То, что в этом играло роль мощное воздействие воображения, само собой понятно. Лишь оно было в состоянии заставить замол­ чать пытливый итальянский дух.

Вера в божественное управление миром была, как сказано, потрясена у одних людей обилием несправедливости и несча-

341