Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Стендаль - Червоне і чорне

.docx
Скачиваний:
6
Добавлен:
07.02.2016
Размер:
746.41 Кб
Скачать

им, что у вас есть двадцать тысяч дворян, готовых взяться за оружие для

того, чтобы распахнуть перед ними ворота Франции. Это тяжкая повинность,

скажете вы. Но, господа, только такой ценой мы спасем наши головы. Между

свободой печати и нашим существованием, как дворян, идет борьба не на жизнь,

а на смерть. Становитесь заводчиками либо крестьянами или беритесь за ружье.

Можете робеть, если вам угодно, но не будьте глупы, откройте глаза.

"Стройтесь в батальоны - вот что я вам скажу словами якобинской

песенки, и тогда найдется какой-нибудь великодушный Густав-Адольф, который,

видя неминуемую опасность, угрожающую монархическим основам, бросится за три

сотни лье от своих владений и сделает для вас то, что сделал Густав для

протестантских князей. Или вам угодно заниматься разговорами и сидеть сложа

руки? Пройдет пятьдесят лет, и в Европе будут только одни президенты

республик и ни одного короля. А вместе с этими шестью буквами: К-О-Р-О-Л-Ь -

будут стерты с лица земли и служители церкви и дворяне. Вот мы тогда и

полюбуемся, как останутся одни кандидаты, заискивающие перед низким

большинством.

Можно сколько угодно разглагольствовать о том, что во Франции сейчас

нет популярного генерала, всем известного и всеми любимого, что армия наша

созидалась в целях защиты престола, тогда как в любом австрийском или

прусском полку найдется человек пятьдесят унтеров, понюхавших пороху. Двести

тысяч молодых людей из мелкой буржуазии бредят войной.

- Не достаточно ли этих горьких истин? - чванно произнесла некая важная

особа, по-видимому, занимавшая весьма видное место среди духовной иерархии,

ибо г-н де Ла-Моль, вместо того, чтобы рассердиться, улыбнулся на его слова,

что Жюльену показалось весьма знаменательным.

- Достаточно горьких истин, хорошо, сделаем выводы, господа: человеку,

которому необходимо отнять гангренозную ногу, бесполезно было бы уверять

своего хирурга, что эта больная нога совершенно здорова. Простите меня, если

я позволю себе так выразиться, господа: благородный герцог *** - наш хирург.

"Ну, вот, наконец-то заветное слово сказано, - подумал Жюльен, -

значит, нынче ночью я помчусь прямехонько в..?"

XXIII

ДУХОВЕНСТВО, ЛЕСА, СВОБОДА

Основной закон для всего существующего - это уцелеть, выжить. Вы сеете

плевелы и надеетесь взрастить хлебные колосья.

Макиавелли.

Важная персона продолжала свою речь; видно было, что это человек

осведомленный; Жюльену очень понравилась мягкая, сдержанная убедительность,

с которой он излагал свои великие истины:

1. У Англии не найдется для нас ни одной гинеи, там сейчас в моде

экономия и Юм. Никто, даже их святые, не дадут нам денег, а господин Брум

поднимет нас на смех

2. Больше чем на две кампании венценосцы Европы не рискнут пойти без

английского золота, а двух кампаний мало, чтобы раздавить мелкую буржуазию.

3. Необходимо создать во Франции вооруженную партию, без чего

монархические элементы Европы не отважатся даже и на эти две кампании.

А четвертый пункт, который я позволю себе вам представить как нечто

совершенно бесспорное, заключается вот в чем:

Немыслимо создать вооруженную партию во Франции без помощи духовенства.

Я вам прямо это говорю, господа, и сейчас вам это докажу. Надо все

предоставить духовенству. Находясь денно и нощно при исполнении своих

обязанностей, руководимое высокодостойными людьми, кои ограждены от всяких

бурь, ибо обитель их за триста лье от ваших границ...

- А-а! Рим, Рим! - воскликнул хозяин дома.

- Да, сударь, Рим! - гордо повторил кардинал - В каких бы шуточках ни

изощрялись на этот счет в дни вашей юности, когда подобное остроумие было в

моде, я говорю вам во всеуслышание, в тысяча восемьсот тридцатом году, одно

только духовенство, руководимое Римом, сумеет найти доступ к сердцу простого

народа.

Пятьдесят тысяч священников повторяют одни и те же слова в день,

указанный их владыками, и народ, который в конце концов и дает вам солдат,

восчувствует глас своих пастырей сильнее, нежели всякое витийство мирян...

(Этот личный выпад вызвал ропот среди собравшихся.)

- Духовенство обладает силой, превосходящей вашу, - снова заговорил

кардинал, возвышая голос, - все шаги, которые вы делали, дабы достичь

основной цели - создать во Франции вооруженную партию, - были сделаны

нами...

Тут последовали факты... Кто роздал восемьдесят тысяч ружей в Вандее?..

И так далее, и так далее.

- Пока духовенство не получит обратно своих лесов, оно ничего не в

состоянии сделать. Стоит только начаться войне, министр финансов предпишет

агентам за отсутствием средств выплачивать жалованье только приходским

священникам. Ведь Франция, в сущности, - неверующая страна, и она любит

воевать. Кто бы ни преподнес ей войну, он будет популярен вдвойне, ибо

воевать - значит, выражаясь на площадном языке, заставить иезуитов пухнуть с

голоду; воевать - значит избавить гордых французов от угрозы иноземного

нашествия.

Кардинала слушали благосклонно.

- Следовало бы еще, - добавил он, - чтобы господин де Нерваль оставил

министерство, ибо имя его вызывает излишнее раздражение.

Тут все повскакали с мест и заговорили разом "Сейчас меня опять

вышлют", - подумал Жюльен; но даже сам осмотрительный председатель забыл о

присутствии и существовании Жюльена.

Все взоры устремились на человека, которого Жюльен сразу узнал. Это был

г-н де Нерваль, премьер-министр; он видел его на бале у герцога де Реца.

Смятение достигло апогея, как принято выражаться в газетах по поводу

парламентских заседаний. Прошло добрых четверть часа, пока, наконец,

восстановилась относительная тишина.

Тогда поднялся г-н де Нерваль и, наподобие апостола, начал вещать.

- Я далек от того, чтобы утверждать, - начал он каким-то необыкновенным

голосом, - что я вовсе не Дорожу постом министра.

Мне указывают, господа, будто имя мое умножает силы якобинцев,

восстанавливая против нас множество умеренных. Я охотно ушел бы, но пути

господни дано знать немногим. А мне, - добавил он, глядя в упор на

кардинала, - надлежит выполнить то, что мне предназначено. Глас небесный

изрек мне: "Либо ты сложишь голову на эшафоте, либо восстановишь во Франции

монархию и низведешь Палаты на то место, какое занимал парламент при

Людовике XV". И я это сделаю, господа.

Он умолк и сел; наступила мертвая тишина.

"Хороший актер!" - подумал Жюльен. Он ошибался, как всегда, приписывая

людям, по своему обыкновению, гораздо больше ума, чем у них было на самом

деле. Воодушевленный спорами сегодняшнего бурного вечера, а еще того более

искренностью выступавших ораторов, г-н де Нерваль в эту минуту всей душой

верил в свое предназначение. Этот человек, обладавший большим мужеством,

отнюдь не отличался умом.

В тишине, воцарившейся после знаменательной фразы "Я это сделаю",

пробило полночь. Жюльену почудилось в этом бое часов что-то величественное и

зловещее. Он был взволнован.

Прения вскоре возобновились с удвоенной силой, а главное - с

непостижимой откровенностью. "Эти люди в конце концов меня отравят, -

подумывал иногда Жюльен. - Как это они решаются говорить подобные вещи перед

плебеем?"

Пробило два часа, а они все говорили и говорили Хозяин дома давно уже

похрапывал; г-н де Ла-Моль был вынужден позвонить, чтобы подали новые свечи

Г-н де Нерваль, министр, отбыл без четверти два, не преминув, однако,

несколько раз перед уходом впиться внимательным взглядом в физиономию

Жюльена, отражавшуюся в стенном зеркале неподалеку от его стула. Как только

он скрылся, все почувствовали себя свободнее.

Пока вставляли новые свечи, человек в жилетах тихонько сказал соседу:

- Бог его знает, что только не наговорит королю этот человек. Он может

поставить нас в самое глупое положение и испортить нам все. Надо прямо

сказать: это исключительная самонадеянность и даже наглость с его стороны,

что он появляется здесь. Он бывал здесь и раньше, до того, как попал в

министры, но портфель, как-никак, меняет все, человек жертвует ему всеми

своими интересами и он должен был бы это понимать.

Не успел министр скрыться, как бонапартистский генерал сомкнул вежды.

Потом заговорил о своем здоровье, о ранах, взглянул на часы и исчез.

- Держу пари, - сказал человек в жилетах, - что генерал сейчас догоняет

министра. Он будет оправдываться в том, что его застали здесь, и уверять,

что он нас держит в руках.

Когда запасные лакеи зажгли, наконец, новые свечи, слово взял

председатель:

- Нам надо прийти к решению, господа. Не будем пытаться переубедить

друг друга. Подумаем лучше о содержании ноты, которая через сорок восемь

часов будет находиться перед глазами наших иноземных друзей. Здесь говорили

о министрах. Теперь, когда господин де Нерваль покинул нас, мы можем

сказать: а что нам за дело до министров? Мы заставим их желать того, что нам

требуется.

Кардинал тонкой улыбкой выразил свое одобрение.

- Нет ничего проще, как, мне кажется, изложить нашу точку зрения, -

сказал молодой епископ Агдский со сдерживаемым потаенным огнем самого лютого

фанатизма.

До сих пор он хранил молчание, и Жюльен, наблюдавший за ним, видел, что

взор его, сначала мягкий и кроткий, загорелся после первого же часа прений.

Теперь огонь, пылавший в его душе, вырвался наружу, как лава Везувия.

- Начиная с тысяча восемьсот шестого и по тысяча восемьсот

четырнадцатый год, - сказал он, - Англии можно поставить в вину только одно:

что она не предприняла никакого прямого действия непосредственно против осо-

бы Наполеона. Как только этот человек начал жаловать в герцоги и камергеры,

как только он восстановил трон, миссия, возложенная на него господом богом,

была завершена, - оставалось только сокрушить его. Священное писание не в

одном месте указывает нам, как надлежит расправляться с тиранами (тут пошли

многочисленные латинские цитаты).

Ныне, господа, требуется сокрушить не одного человека, а весь Париж.

Вся Франция берет пример с Парижа. Какой толк вооружать ваши пятьсот человек

в каждом департаменте? Затея рискованная, и добром она не кончится. Зачем

нам вмешивать всю Францию в дело, которое касается одного Парижа? Только

Париж, со своими газетами, со своими салонами, породил это зло, пусть же и

погибнет этот новый Вавилон.

Борьба идет между церковью и Парижем, и пора положить ей конец.

Катастрофа эта пойдет на пользу трону даже с точки зрения его светских

интересов. Почему Париж пикнуть не смел при Бонапарте? Спросите об этом

пушку у церкви святого Рока...

Было уже три часа утра, когда Жюльен вышел вместе с г-ном де Ла-Молем.

Маркиз устал, и ему было неловко. Обратившись к Жюльену, он впервые

заговорил с ним тоном, в котором слышалась просьба. Он просил Жюльена дать

ему слово, что он никогда никому не проговорится о том чрезмерном рвении

(так именно он и выразился), свидетелем которого он случайно оказался.

- Вы можете рассказать об этом нашему чужеземному другу лишь в том

случае, если он будет упорно настаивать и действительно обнаружит желание

узнать, что представляют собой наши молодые безумцы. Что им за дело, если

все государство полетит в тартарары? Они станут кардиналами, они укроются в

Риме, а нас в наших замках перережут крестьяне.

Секретное послание, которое маркиз составил из длинного, в двадцать

шесть страниц, протокола Жюльена, было готово без четверти пять утра.

- Устал до смерти, - сказал маркиз, - да это и по ноте видно: конец

недостаточно четкий. Я так ею недоволен, как еще никогда в жизни не был

недоволен ни одним из своих дел. Вот что, друг мой, - добавил он, -

ступайте-ка отдохните несколько часов, а чтобы вас у меня не похитили, я вас

запру на ключ в вашей комнате.

На другой день маркиз повез Жюльена куда-то довольно далеко от Парижа,

в какой-то замок, стоявший на отлете, особняком. Хозяева произвели на

Жюльена странное впечатление: ему показалось, что это были люди духовного

звания. Ему дали подорожную с вымышленным именем, но там, наконец, было

указано, куда он на самом деле едет, - чего до сих пор Жюльен будто бы не

знал. Он сел в коляску один.

У маркиза не было никаких опасений на счет его памяти - Жюльен уже

несколько раз прочел ему наизусть всю секретную ноту, - но он сильно

побаивался, как бы самого Жюльена не схватили в дороге.

- Помните, самое главное - вы должны держаться франтом, который

путешествует от скуки, просто потому, что ему некуда деваться, - дружески

наставлял он Жюльена, провожая его до двери гостиной. - Вполне возможно, что

на наше вчерашнее собрание затесался не один мнимый собрат.

Время в пути летело быстро, но Жюльену было очень тоскливо. Едва только

он успел скрыться из глаз маркиза, как мгновенно позабыл и о секретном

послании и о том, куда и зачем он едет. Все мысли его были поглощены

отвергнувшей его Матильдой.

Когда он остановился в какой-то деревушке в нескольких лье за Мецом,

смотритель почтового двора заявил ему, что лошадей нет. Было десять часов

вечера. Жюльен, крайне раздосадованный, спросил ужинать. Прогуливаясь около

ворот, он, будто невзначай, так, чтобы не привлечь ничьего внимания,

заглянул на конный двор. Действительно, лошадей не было.

"А все-таки у этого человека был несколько странный вид, - подумал

Жюльен. - Он слишком бесцеремонно меня разглядывал".

Как видно, он начинал уже не доверять тому, что ему говорили. Решив

как-нибудь скрыться после ужина, чтобы разузнать на всякий случай кое-что об

этих краях, он пошел в кухню погреться у очага. Какова же была его радость,

когда он увидел там знаменитого певца синьора Джеронимо!

Устроившись в кресле, которое он велел подвинуть к самому огню,

неаполитанец громко вздыхал и болтал один больше, чем двадцать немецких

крестьян, столпившихся вокруг и глазевших на него, разинув рты.

- Эти люди хотят разорить меня! - крикнул он Жюльену. - Ведь я обещал

завтра петь в Майнце! Семь владетельных князей съехались туда, чтобы меня

послушать. А ну-ка, выйдем подышать свежим воздухом, - сказал он каким-то

многозначительным тоном.

Они прошли по дороге шагов сто, - здесь их никто уже не мог слышать.

- Знаете вы, в чем тут дело? - сказал он Жюльену. - Этот смотритель -

просто мошенник. Я пошел пройтись и сунул двадцать су мальчишке, а тот мне

все и выложил. У него на конюшне дюжина лошадей, только они в другом конце

деревни стоят. Здесь хотят задержать какого-то курьера.

- Да что вы?! - с невинным видом воскликнул Жюльен.

Однако удостовериться в плутовстве было еще не все, надо было еще

суметь уехать отсюда, но ни Джеронимо, ни его друг не могли этого сделать.

- Подождем до завтра, - решил, наконец, Джеронимо. - По-видимому, мы им

внушаем подозрение. Вы это или я, но кому-то из нас они не доверяют. Завтра

с утра закажем завтрак, да пообильнее, а пока они будут возиться с ним,

пойдем пройтись, улизнем подальше, наймем лошадей, да и докатим до следующей

почтовой станции.

- А как же ваши вещи? - спросил Жюльен, которому пришло в голову, что,

быть может, самому Джеронимо как раз и поручено перехватить его.

Пора уже было ужинать и ложиться спать. Жюльен только что задремал, как

вдруг его внезапно разбудили какие-то голоса: два человека без всякого

стеснения разговаривали между собой у него в комнате.

В одном из них он узнал смотрителя почтового двора, который держал в

руках потайной фонарь. Свет падал прямо на дорожный сундук, который Жюльен

велел перенести из коляски к себе в комнату. Какой-то человек, стоявший

рядом со смотрителем, преспокойно рылся в открытом сундуке. Жюльену видны

были только рукава его одежды: они были черные и тесно облегали руку.

"Да ведь это сутана! - решил он про себя и тихонько взялся за свои

пистолеты, которые лежали у него под подушкой.

- Вы не бойтесь, ваше преподобие, он не проснется, - говорил почтовый

смотритель. - Мы его угостили тем вином, которое вы сами изволили

приготовить.

- Не нахожу решительно никаких бумаг, - отвечал священник. - Одно

белье, духи, помада да всякие пустяки. Это просто какой-нибудь вертопрах из

нынешней молодежи гоняется за развлечениями. Курьер их, должно быть, тот,

другой, который нарочно говорит с итальянским акцентом.

Оба они приблизились к Жюльену с целью обыскать карманы его дорожного

платья. Ему страшно хотелось пристрелить их, как воров. Ведь это не грозило

ему никакими последствиями. Он с трудом подавил в себе это желание. "Дурак я

буду, - подумал он. - Испорчу все дело". Они обыскали его одежду. "Нет, это

не дипломат", - решил священник. Он отошел - и хорошо сделал.

"Если только он дотронется до меня, несдобровать ему, - думал Жюльен. -

Он еще и сейчас может пырнуть меня кинжалом, да только я этого не допущу".

Священник повернулся к нему. Жюльен чуть-чуть приоткрыл глаза. Каково

же было его удивление: это был не кто иной, как аббат Кастанед! И в самом

деле, хотя оба эти субъекта и старались говорить не особенно громко, один из

голосов с первой же минуты показался Жюльену знакомым. Он почувствовал

неудержимое желание избавить землю от этой гнуснейшей твари.

"А миссия моя?" - сказал он себе.

Священник и его подручный ушли. Через четверть часа Жюльен сделал вид,

что проснулся. Он стал кричать, поднял шум и перебудил весь дом.

- Меня отравили! Мне плохо! - кричал он. - Ой, какие нестерпимые муки!

Ему нужен был предлог, чтобы помочь Джеронимо. Он отправился к нему и

нашел его в полуобморочном состоянии от опиума, который им подмешали в вино.

Сам Жюльен, предвидя, что с ним могут сыграть такую штуку, поужинал

одним шоколадом, который он захватил из Парижа. Как он ни старался, ему не

удалось разбудить Джеронимо и уговорить его уехать.

- Пусть мне подарят все неаполитанское королевство, - бормотал сквозь

сон певец, - не проснусь, нет, нет! Спать так сладко!

- А семь владетельных князей?

- Подождут.

Жюльен уехал один и без всяких происшествий добрался до высокой особы.

Целое утро он потерял даром, тщетно пытаясь добиться аудиенции. На его

счастье, часов около четырех герцог вышел прогуляться. Жюльен, увидев, как

он направился пешком, не задумываясь, приблизился к нему и попросил

подаяния. Остановившись в двух шагах от высокой особы, он вытащил из кармана

часы маркиза де Ла-Моля и показал их, протянув ладонь.

- Следуйте за мной поодаль, - ответили ему, не взглянув на него.

Примерно в четверти лье от места их встречи герцог внезапно свернул и

вошел в маленькую кофейню. И вот тут-то, в грязной комнатушке низкопробной

харчевни, Жюльен имел честь сказать герцогу наизусть свои четыре страницы.

- Повторите все сначала, - сказали ему, когда он кончил, - и говорите

медленнее!

Герцог записал кое-что.

- Идите пешком до следующей почтовой станции. Вещи и коляску бросьте

здесь. Доберитесь до Страсбурга, как сумеете, а двадцать второго числа этого

месяца (а было десятое) в половине первого дня будьте в этой же кофейне.

Выйдите отсюда не раньше чем через полчаса. Ни слова!

Это было все, что услышал Жюльен. Но этого было вполне достаточно,

чтобы он проникся истинным восхищением. "Вот как делаются серьезные дела! -

подумал он. - А что бы сказал этот государственный муж, если бы услышал

наших оголтелых болтунов три дня тому назад!"

Два дня ушло у Жюльена на дорогу до Страсбурга, где, как ему казалось,

делать было совершенно нечего. Он добирался туда окольным путем и сделал

изрядный крюк. "Если этот сатана аббат Кастанед меня узнал, то не такой он

человек, чтобы упустить мой след... А уж как бы он обрадовался случаю

посмеяться надо мной и провалить мою миссию!"

Аббат Кастанед, начальник полиции Конгрегации по всей северной границе,

на его счастье, не узнал его. И страсбургские иезуиты, как ни бдительны они

были, не подумали устроить слежку за Жюльеном, который в своем синем

сюртуке, с орденом в петлице, имел вид молодого военного, занятого

исключительно собственной персоной.

XXIV

СТРАСБУРГ

Ослепление! Тебе дана вся пылкость любви, вся сила ее предаваться

отчаянию. Ее пленительные радости, ее сладостные утехи - лишь это одно не в

твоей власти. Я не мог сказать, глядя на нее спящую: вот она, вся моя, во

всей своей ангельской красе, со всеми своими милыми слабостями. Она сейчас в

моей власти вся как есть, как создал ее господь бог в своем милосердии, на

радость и счастье мужскому сердцу.

Ода Шиллера.

Вынужденный провести в Страсбурге неделю, Жюльен, чтобы как-нибудь

развлечься, предавался размышлениям о военной славе и преданности отчизне.

Был ли он все-таки влюблен? Он и сам не знал, он чувствовал только, что в

его истерзанной душе Матильда властвует безраздельно, - владычица его

счастья и его воображения. Ему приходилось напрягать все свои душевные силы,

чтобы преодолеть себя и не впасть в отчаяние. Думать о чем бы то ни было,

что не имело отношения к м-ль де Ла-Моль, было выше его сил. Честолюбие,

мелкие утехи тщеславия когда-то отвлекали его от тех чувств, которые он

питал к г-же де Реналь. Матильда поглотила его всего: мечты о будущем

неизменно приводили его к ней.

И это будущее, с какой бы стороны ни взглянуть на него, представлялось

Жюльену безотрадным. Этот странный человек, которого мы видели в Верьере

таким гордым, таким самонадеянным, теперь впал в другую крайность:

скромность его доходила до нелепости.

Три дня тому назад он с великим удовольствием пристрелил бы аббата

Кастанеда, но если бы теперь, в Страсбурге, какой-нибудь ребенок повздорил с

ним, он решил бы, что прав ребенок, а не он. Перебирая в памяти всех своих

соперников и врагов, с которыми он сталкивался в жизни, он теперь всякий раз

приходил к выводу, что виноваты были не они, а он сам.

Ибо ныне его неумолимым противником было его могучее воображение,

которое некогда без устали рисовало ему будущее, полное блистательных

успехов.

Одиночество, на которое невольно обречен путешественник, еще

увеличивало власть этого мрачного воображения. Каким сокровищем сейчас был

бы для него друг! "Да! - говорил себе Жюльен. - Но есть ли на свете хоть

одно сердце, которое бьется для меня? А если бы у меня и был друг, разве я

нарушил бы долг чести, который повелевает мне хранить вечное молчание?"

Он уныло разъезжал верхом в окрестностях Келя; это городок на берегу

Рейна, - Дезе и Гувьон Сен-Сир обессмертили его. Немец-крестьянин показывал

ему маленькие речушки, проселочные дороги, островки на Рейне, прославленные

мужеством этих великих полководцев. Жюльен держал в левой руке повод, а

правой поддерживал развернутую превосходную карту, которая украшает мемуары

маршала Сен-Сира. Неожиданно веселое восклицание заставило его поднять

голову.

Это был князь Коразов, его лондонский друг, который несколько месяцев

назад преподал ему первые правила высшего щегольства. Верный этому великому

искусству, Коразов, приехавший в Страсбург накануне, а в Кель всего час тому

назад, и за всю свою жизнь не прочитавший ни строки об осаде 1796 года,

принялся подробно описывать ее Жюльену. Немец-крестьянин глядел на него

оторопев, ибо он все-таки достаточно понимал по-французски и замечал

чудовищные нелепости, которые говорил князь. Но Жюльен был за тридевять

земель от того, что думал крестьянин; он с удивлением глядел на этого

молодого человека, любовался его фигурой и тем, как ловко он сидит в седле.

"Вот счастливый характер! - думал он. - Какие у него замечательные

рейтузы! А волосы как хорошо подстрижены! Ах, если бы я был таким, она бы не

могла проникнуться ко мне отвращением после трех дней любви!"

Когда, наконец, князь покончил с осадой Келя, он повернулся к Жюльену.

- Да у вас вид настоящего монаха-молчальника! - сказал он. - Мне

кажется, вы переусердствовали, следуя тому правилу серьезности, которое я

когда-то преподал вам в Лондоне. Грустный вид совершенно не соответствует

хорошему тону, надо иметь вид не грустный, а скучающий. Если у вас грустный

вид, это значит, что вам чего-то недостает, что вы в чем-то не сумели

добиться успеха. Это значит выставлять себя в невыгодном свете. И, наоборот,

если вы скучаете, тогда в невыгодном положении оказывается тот, кто напрасно

пытался вам понравиться. Вы поймите, мой дорогой, какую вы допускаете

ошибку.

Жюльен бросил экю крестьянину, который слушал их, разинув рот.

- Очень мило, - заметил князь. - В этом есть изящество и благородная

небрежность! Очень, очень мило!

И он пустил лошадь вскачь. Жюльен поскакал за ним, преисполненный

чувством глупейшего восхищения.

"Ах, если бы я был таким, она не предпочла бы мне этого Круазенуа!" И

чем сильнее возмущался его разум нелепыми чудачествами князя, тем сильнее он

презирал себя, восхищаясь ими, и горевал, что не может быть таким же.

Отвращение к самому себе не может зайти далее этого.

Князь убедился, что Жюльен действительно чем-то подавлен.

- Вот что, дорогой мой, - сказал он ему, когда они въезжали в

Страсбург. - Это уже просто дурной тон; вы что, разорились, потеряли все

состояние или, может быть, влюбились в какую-нибудь актрису?

Русские старательно копируют французские нравы, только отставая лет на

пятьдесят. Сейчас они подражают веку Людовика XV.

От этих шуток насчет любви у Жюльена слезы подступили к глазам. "А

почему бы мне и не посоветоваться с этим милым молодым человеком? - подумал

он вдруг.

- Увы, друг мой, да, - сказал он князю, - действительно, вы угадали: я

влюблен; хуже того, я покинут. Прелестная женщина, - она живет тут,

неподалеку, в одном городке - любила меня страстно три дня подряд, а потом

вдруг неожиданно прогнала, и я совсем убит этим.

И он описал князю поведение Матильды и ее характер, изобразив всю эту

историю под вымышленными именами.

- Можете не продолжать дальше, - сказал Коразов. - Чтобы внушить вам

доверие к врачевателю, я докончу за вас ваши излияния. Супруг этой молодой

дамы - очень богатый человек, или, может быть, сама она из очень родовитой

семьи - это, пожалуй, вернее. Короче говоря, ей есть чем гордиться.

Жюльен молча кивнул головой; сказать что-нибудь у него не хватало

Тут вы можете оставить комментарий к выбранному абзацу или сообщить об ошибке.

Оставленные комментарии видны всем.