3 / История литературы национальных меньшинств / учебные пособия / русское зарубежье

журнала из 70-ти (в том числе на страницах журнала появились ее объемные прозаические произведения: «Вольный поезд», «Мои службы», «Искусство при свете совести», «Живое о живом», «Дом у старого Пимена», «Мать и музыка», «Нездешний вечер», «Мой Пушкин»).

Отечественный исследователь совершенно справедливо указывает, что «литературная и “общественная” часть журнала были теснейшим образом между собою связаны, и тот синтез общих устремлений Серебряного века, который так или иначе просматривался в творчестве большинства его заметных представителей, на страницах “Современных записок” возникал если не вполне осознанно, то, во всяком случае, с точки зрения внешнего наблюдателя виден чрезвычайно отчетливо. Отчасти такая особенность определялась еще и тем, что многие постоянные авторы “Современных записок” были склонны не просто к литературному творчеству, но обладали дарованиями публицистов, историков, критиков, философов»27. В качестве примера Н.А. Богомолов приводит «единственную попытку философа Ф. Степуна создать художественное произведение — роман “Николай Переслегин”, опыт весьма беспомощный с художественной точки зрения, однако существенный как попытка написать философский роман не с позиции художника, а с позиции профессионального мыслителя»28.

Весьма солидным был так называемый «научный» отдел журнала (Вишняк его называл «отделом культуры»), работа с которым пошла достаточно легко с самого начала. Особенно следует отметить регулярные публикации статей Г.П. Федотова (12 больших работ в 20-ти последних номерах), исторические и литературоведческие работы П.М. Бицилли (33 статьи и множество рецензий); и работы классиков русской религиоз- но-философской мысли ХХ века — Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, Б.П. Вышеславцева, В.В. Зеньковского, Л.П. Карсавина, Н.О. Лосского, Г.В. Флоровского, Л.И. Шестова.

Высокая миссия «сохранения русской культуры» не прервалась и с исчезновением «Современных записок» в 1940 году, в котором Франция была оккупирована гитлеровскими войсками. Модель «Современных записок» была увезена за океан М.О. Цетлиным и М.А. Алдановым и воплощена в «Новом журнале», который вот уже более полувека выходит в Нью-Йорке.

- 21-

Этот период богат и возникновением множества литера- турно-общественных группировок, течений, салонов и т. д., часто имеющих собственные печатные и периодические издания. Одним из самых крупных из них был общественно-литера- турный «салон» Мережковских «Зеленая лампа» (1927—1939), сыгравший значительную роль в жизни русского рассеяния. Литературное общество «Зеленая лампа» возникло на основе «воскресений» З. Гиппиус и Д. Мережковского — это были еженедельные собрания в доме Мережковских, проводившиеся для обсуждения как текущей литературной жизни эмиграции, так и некоторых общефилософских и культурных проблем.

Позже было решено организовать более массовые собрания с привлечением широкой аудитории слушателей (на некоторых из них она достигала нескольких сот человек) и большого числа выступающих. На собраниях читались специальные доклады и проводились достаточно продолжительные дискуссии по ним (стенограммы первых пяти заседаний публиковались в журнале «Новый корабль»). Заседания «Зеленой лампы»29 проводились ежемесячно, и в период с 5 февраля 1927 года по 26 мая 1939 года прошло 52 заседания.

Общая проблематика и пафос докладов, читаемых на этих заседаниях, были весьма характерны для мироощущения русских эмигрантов первой волны. В центре их внимания находились российская трагедия и постреволюционная жизнь русских

— особенно за рубежом: «Парижская “Зеленая лампа” мыслилась лабораторией, в которой вырабатывается программа жизни и исканий русской эмиграции — прежде всего в областях литературной и религиозно-философской»30. Необходимо отметить, что, несмотря на аполитичность заседаний, характер докладов и прений по ним был разнообразным, литературные темы смешивались с политическими, религиозными и философскими. Об этом говорят сами формулировки их названий — например, «Арифметика любви», «Русская литература в изгнании» (З. Гиппиус), «Конец литературы», «Судьба Александра Блока» (Г. Адамович), «Умирает ли христианство?» (В.А. Злобин), «Защита свободы (О настроениях молодежи)» (Г.П. Федотов); а также ряд собеседований на определенные темы: «Найти себя (К трагедии эмигрантского сознания)», «Спор Белинского с Гоголем», «Толстой и большевизм», «Что с нами будет? (Ат-

- 22-

лантида — Европа)», «У кого мы в рабстве? (О духовном состоянии эмиграции)» и др.

Но тематика и регулярность заседаний были даже не так важны, как то, что «Зеленая лампа» давала возможность встре- чи «старших» и «младших» эмигрантов «за одним столом», это общество было тем полем, на пространстве которого русская эмиграция вырабатывала ценностные критерии своего бытия, границы и нравственные ориентиры новой культуры 31.

Но в вопросе об отношении к российским событиям 1917 года среди эмигрантов не было единодушия. Лучшим примером тому может служить появление в русском рассеянии двух общественно-политических течений — «сменовеховства» и «евразийства».

«Сменовеховством» называли определенное течение и умонастроение в эмигрантской среде, определившееся после выхода в Праге в 1921 году сборника статей «Смена вех». В него вошли статьи шести эмигрантских публицистов — Н.В. Устрялова, Ю.В. Ключникова, С.С. Лукьянова, С.С. Чахотина, А.В. Бобри- щева-Пушкина и Ю.Н. Потехина. Статьи были объединены «сквозной» тематикой и проблематикой — необходимостью «услышать» революцию и призывом к русской интеллигенции к «покаянию» в своих политических ошибках (в центре внимания авторов статей была именно судьба и позиция интеллигенции, о чем говорит и само название сборника, в котором обыгрывалось название знаменитого сборника 1909 года «Вехи»).

Чуть позже, в октябре 1921 года, стал выходить еженедельный журнал с тем же названием «Смена вех» (1921—1922), с почти тем же набором сотрудников (редактором был Ю.В. Ключ- ников). В журнале развивались те же идеи, что и в сборнике, а потому говорить о них можно как о некотором единстве. Об этом свидетельствует и единообразие характера заголовков и содержания статей, например, «В Каноссу» С. Чахотина (в сборнике) и «Психология примирения» того же автора (в 15 номере журнала). «Сменовеховцы» (в прошлом они принадлежали к правому или умеренно-правому лагерю) исповедовали идеологию наци- онал-большевизма и предлагали «преодолеть» большевизм «изнутри», «эволюционно», отказавшись от вооруженной борьбы с ним. Например, А. Бобрищев-Пушкин в статье «Новая вера» (она появилась в сборнике) считал, что больная Россия уже мино-

- 23-

вала кризис и ей необходима стабильность: «Теперь больному нужен покой и хорошее питание. Это, конечно, пока нелегко, но достижимо, если никто не ворвется и не помешает. Главное — не надо больше кровопускания»32.

Сменовеховцы полагали, что Россия возродится, вновь обретя свое великодержавное лицо, и первые шаги к этому уже сделаны, не надо лишь мешать процессу. Последнее относится к интеллигенции, прежде всего к эмигрантской. Революция, считали сменовеховцы, была воплощенной в жизнь давней мечтой многих поколений русских интеллигентов, но наяву эти фантазии облеклись плотью и кровью, от чего интеллигенты в ужасе отшатнулись. Отсюда и берет начало необходимость в их покаянии перед Россией, а не в борьбе с ней. Поэтому становится понятным и общий антиэмигрантский, антизападнический пафос изданий сменовеховцев.

Представители советской власти оценили их деятельность, и сменовеховцы решили, что первый этап работы пройден и они находятся «накануне великого дня» возвращения в обновленную Россию. В начале 1922 года сменовеховцы перебираются в Берлин, где вместо журнала начинают выпускать ежедневную газету «Накануне» (1922—1925), которую можно рассматривать как своеобразный «плацдарм» перед будущим возвращением большей части сменовеховцев на родину.

Одной из самых крупных фигур, «сменившей вехи», явился А.Н. Толстой, чья деятельность была тесно связана с выпуском этой газеты. Так, перед возвращением в Россию он обнародовал на ее страницах свои мысли о принятом решении: «Я возвращаюсь домой на трудную жизнь. Но победа будет за теми, в ком пафос правды и справедливости, — за Россией, за народом и классами, которые пойдут с ней, поверят в зарю новой жизни» (1923. 27 июля). Как известно, многие «возвращенцы» смогли увидеть свет этой «зари» только через тюремные решетки сталинских казематов. Общая направленность газеты была еще более радикальной, чем ориентация парижского аналога. Поэтому не удивительно, что в целом деятельность сменовеховцев оценивалась в эмиграции негативно, но вызывала множество откликов и привлекала общее внимание.

В августе 1921 года, почти одновременно со сборником «Смена вех», в Софии вышел другой сборник статей, вызвав-

- 24-

ший не меньший интерес и резонанс. Он назывался «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» и включал анонимное вступление и десять статей разных авторов. По три статьи написали экономист П.Н. Савицкий и философ, в будущем ставший выдающимся богословом, Г.В. Флоровский; и по две — искусствовед П.П. Сувчинский и блестящий лингвист и этнограф Н.С. Трубецкой.

Авторы сборника и стояли у истоков евразийства как движения и одновременно особой концепции о месте России между Востоком и Западом, оказавшей большое влияние на развитие общественной мысли русского зарубежья. Отправной точкой их теории было общеэмигрантское ощущение русской революции как глобальной катастрофы. Во вступлении к сборнику сказано: «Созерцая происходящее, мы чувствуем, что находимся посреди катаклизма, могущего сравниться с величайшими потрясениями, известными в истории, с основоположными поворотами в судьбах культуры вроде завоевания Александром Македонским Древнего Востока и Великого переселения Народов»33.

Но, в отличие от многих эмигрантов, считавших, что русская история завершилась в 1917 году, евразийцы полагали, что революция знаменовала собой «выпадение» России из сугубо европейского культурного пространства и начало совершенно новой русской культуры: «Культура России не есть ни культура европейская, ни одна из азиатских, ни сумма или механи- ческое сочетание из элементов той и других. Она — совершенно особая, специфическая культура, обладающая не меньшей самоценностью и не меньшим историческим значением, чем европейская и азиатские. Ее надо противопоставить культурам Европы и Азии, как срединную, евразийскую культуру»34.

Но в то же время евразийцы дистанцировались, с одной стороны, от славянофилов, а с другой — от сменовеховцев, с которыми их легко можно было бы сравнить. В отличие от славянофилов, заявляли евразийцы, они не народники, а стоят на позициях последовательного индивидуализма. Как и сменовеховцы, евразийцы тоже «смирялись» перед русской революцией как перед «стихийной катастрофой», но, в отличие от первых, не призывали в Каноссу, а делали упор на Церкви как на одном из устоев будущей России. В одной из программных работ лидер движения П. Савицкий так формулировал это кре-

- 25-

до евразийства: «Евразийцы — православные люди. И Православная Церковь есть тот светильник, который им светит; к Ней, к Ее Дарам и Ее Благодати зовут они своих соотечественников; и не смущает их страшная смута, по наущению атеистов и богоборцев поднявшаяся в недрах Православной Церкви Российской. Верят они, что хватит духовных сил и что боренье ведет к просветленью»35.

Вслед за первым сборником вскоре вышел второй — «На путях. Утверждение евразийцев» (1922), а потом еще четыре ежегодных книги под общим названием «Евразийский временник» (1923, 1925, 1927, 1929) и одна — к десятилетнему юбилею движения — «Тридцатые годы» (1931). Одновременно с 1925 года по 1937 год вышли 12 выпусков «Евразийской хроники» — сводок отчетов о деятельности движения, включающих в себя и теоретические статьи. Но все же в конце 20-х годов наступило время кризиса евразийства, от движения отошли П.М. Бицилли и Г.В. Флоровский, написавший в 1928 году в «Современных записках» (¹ 34) статью «Евразийский соблазн», где представил судьбу евразийства как историю духовной неудачи.

Журналом, близким своей позицией к идеям евразийства и сменовеховства, были «Версты» (1926—1928), три номера которого вышли в Париже. Он издавался под редакцией Д.П. Святополка-Мирского, П.П. Сувчинского, С.Я. Эфрона и «при ближайшем участии А. Ремизова, М. Цветаевой и Л. Шестова». Как указывалось в редакционном предисловии к третьему номеру издания, «прямой задачей» журнала «мы по-пре- жнему считаем способствовать объединению той части эмигрантской интеллигенции, которая хочет смотреть вперед, а не назад; с другой стороны, способствовать пониманию русской современности в широком историческом масштабе, не забывая, что русское шире России и что все человечество так или иначе втянуто в наши, русские проблемы» (¹ 3. Ñ. 5—6).

Главный упор в журнале делался на литературные и критические материалы, причем подбор авторов был целенаправленным (так, уже в первом номере печаталась поэзия С. Есенина, М. Цветаевой, И. Сельвинского, рязанские частушки, а также проза А. Ремизова, И. Бабеля и А. Веселого). «Все эти авторы объединены своеобразным пониманием мятежного русского характера, соединяющего в себе громадное, неутоленное чув-

- 26-

ство любви с жестокостью, веру в Бога и Провидение с безбожием, праведность с разгульностью. Русская история выступает здесь как некая азиатская самобытность, в ее величии и трагизме, в ее мессианской роли»36.

Но еще более ярко «евразийство» и «сменовеховство» журнала проявились в его публицистике [П. Сувчинский, Е. Богданов (Г. Федотов), Д. Святополк-Мирский и др.]. В их статьях опять делался выбор в пользу «стихийности» русского народа, его «необычайной силы», самобытности, в чем виделся залог будущего «ренессанса» России. Это вызывало неприятие со стороны менее комплиментарных к революции эмигрантов, в ча- стности В. Ходасевича, опубликовавшего в 29-м номере «Современных записок» весьма недоброжелательную по отношению к подобной позиции авторов журнала статью «О “Верстах”», где расценивал эту позицию как призыв к «реакции» и «азиатчине».

Политические разногласия оказали свое воздействие и на болезненную для русского рассеяния проблему «смены поколений», касающуюся взаимоотношений «старших» и «младших» эмигрантов. Она, прежде всего, заключалась в вопросе о преемственности этих поколений, так как мировоззренческая дистанция меж ними казалась многим эмигрантам более широкой, чем пропасть между «отцами» и «детьми» века предыдущего. Тому было множество причин, но «в целом отношения между эмигрантскими стариками и молодежью были сложными. Старая эмиграция жила исключительно прошлым, и, даже если думала о будущем России, это будущее представлялось ей в ореоле и образах прошлого. Молодежь Россию помнила плохо, знала о ней больше понаслышке, вздохов стариков не разделяла, но вместе с тем, не без старания старшего поколения, настолько была “повязана Россией”, ее культурой и языком, что стать чисто французской так и не смогла. Вероятно, в этой двойственности кроется трагедия молодого поколения эмиграции...»37 — предполагает В.В. Костиков, автор одного из первых исследований культуры эмиграции.

Такому положению обязан своим появлением и особый термин, прочно вошедший в эмигрантский обиход и историю русской литературы, — «незамеченное поколение» — благодаря выходу в Нью-Йорке в 1956 году одноименной книги

- 27-

В.С. Варшавского. Термин этот, по всей видимости, был создан по аналогии с другим — «потерянное поколение» — но имел свою специфическую наполненность: «В Европе и в Америке было свое поколение “потерянных людей”, хорошо знакомых нам по книгам Ремарка и Хемингуэя. Но из всех этих потерянных и разрушенных судеб русские эмигрантские дети были самыми лишними и самыми потерянными. О них никто на Западе не говорил, никто не думал, никто не писал книг. У “потерянных” героев Ремарка и Хемингуэя было отечество; их мятущиеся сердца были разбиты у себя дома, и в самые трудные моменты они могли найти утешение хотя бы в шелесте родных деревьев и трав, “русские мальчики”, оказавшись в эмиграции, были лишены даже этой тихой радости»38.

Кроме того, взаимоотношения между поколениями эмигрантов усугублялись и тем, что «дети» обвиняли «отцов» (прежде всего левую эмигрантскую интеллигенцию) в случившейся с Россией трагедией — слишком горькое наследие досталось им от «промотавшихся отцов». Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие молодые эмигранты делали ставку на консерватизм и даже радикализм в области общественных отношений. По мнению В. Варшавского, «отцы» в долгу не оставались: «Левые же эмигрантские “отцы” смотрели на молодых писателей и поэтов, как когда-то Золя на символистов: символистыде хотели “противопоставить позитивистской работе целого столетия туманный лепет, вздорные стихи на двугривенный — произведения кучки трактирных завсегдатаев”. Вечные шестидесятники узнавали в поэзии монпарнасских “огарочников” все отвратительные им черты декадентства: мистицизм, манерность, аморализм, антисоциальность, отсутствие здорового реализма и т. д. В эмигрантском обиходе молодые поэты и писатели пришлись не ко двору»39.

Но проблема эта представляется все же более сложной, чем может показаться на первый взгляд. Во-первых, сепарация «старших» от «младших» в принципе весьма условна, ведь сам В. Варшавский писал, что «дело тут было не в возрасте, коекто из них (“старших”. — À. Ì.) был даже моложе некоторых “молодых”. Решающее значение имело их посвящение в литературу еще в России. Это делало их “настоящими” поэтами и писателями, представителями настоящей русской литературы,

- 28-

эмигрировавшей за границу, а не сомнительной литературы, возникшей в эмиграции»40. А во-вторых, далеко не все разделяли широко распространенное в рассеянии мнение о катастрофическом положении молодой эмигрантской литературы (особенно на этом настаивали В. Ходасевич и З. Гиппиус). Например, такой авторитетный исследователь, как Г. Струве, не без оснований говорил, что «о небрежении старшего поколения зарубежной литературы к молодой смене говорить нельзя. <...>

...Говорить о тогдашних “молодых” как о незамеченном поколении — значит явно противоречить фактам»41. Одним из его аргументов было относительное обилие сугубо «молодежных» объединений и изданий.

Эти объединения и кружки были достаточно четко дифференцированы и нередко противопоставлены. Например, нельзя не увидеть глубокого различия между творческими принципами, лежащими в основе таких групп, как «Перекресток» и «Скит поэтов», с одной стороны, и школы «парижской ноты» — с другой.

«Перекресток» (1928—1937) представлял собой литературную группу «молодых» парижских и белградских поэтов (Д. Кнут, Ю. Мандельштам, В. Смоленский, Ю. Терапиано, И. Голени- щев-Кутузов, Е. Таубер и др.), которые ориентировались на поэтические принципы, отстаиваемые В. Ходасевичем, — прежде всего на строгость и выверенность формы стиха, его неоклассическое звучание. Участниками «перекрестка» устраивались литературные вечера, где читались как собственно стихи, так и доклады, как правило, на литературные темы: «О простоте в поэзии» (В. Вейдле), «О личности и об искренности» (Ю. Терапиано), «Поэзия и политика» (З. Гиппиус), «Отчего мы погибаем» (В. Ходасевич) и др. Также вышло в 1930 году два поэтических сборника «Перекрестка», причем, ориентированное на классические образцы, творчество этой группы вызывало упреки со стороны Г. Адамовича, негласного вдохновителя так называемой «парижской ноты».

«Парижской нотой» называлось организационно не оформленное поэтическое течение молодых эмигрантских поэтов, придерживающихся творческих принципов Г. Адамовича. Точ- ного определения этой «школы» нет, скорее, это была определенная «лирическая атмосфера» (Ю. Иваск), определенное умо-

- 29-