3 / История литературы национальных меньшинств / учебные пособия / русское зарубежье

íèé ìèð, òî Россия, синонимичная Öàðþ è Áîãó, — потусторонний мир души и бессмертия. Россия — душа, но ее, согласно Иванову, нет. Нет и бессмертия. Нет рая»16. Перед нами не эмигрантская тоска по географическим пределам, но та самая экзистенция, которая стремится к Ничто, переносится

âсферу метафизического:

Èнет ни России, ни мира,

Èнет ни любви, ни обид – По синему царству эфира Свободное сердце летит.

«Закроешь глаза на мгновенье...» (I, 275)

Или в «Отплытии на остров Цитеру»:

Россия счастие. Россия свет.

А, может быть, России вовсе нет...

Россия тишина. Россия прах.

А, может быть, Россия — только страх.

Веревка, пуля, ледяная тьма И музыка, сводящая с ума.

Веревка, пуля, каторжный рассвет Над тем, чему названья в мире нет.

«Россия счастие. Россия свет...» (I, 299)

«Инстинкт созерцателя», или, другими словами, искусство поэзии, вывели поэтику Г. Иванова «за пределы жизни и мира», где определенность утрачена, а бытие, лишенное гарантий, действительно лишь благодаря личному самоопределению. Возникающая при этом парадоксальность и неоднозначность взгляда на мир объясняется положением лирического субъекта в «пограничной» области между жизнью и смертью, поэтому любое явление начинает теперь пониматься как минимум двояко:

Звезды синеют. Деревья качаются. Вечер как вечер. Зима как зима.

Все прощено. Ничего не прощается.

Музыка. Тьма.

«Звезды синеют. Деревья качаются...» (I, 303)

- 221-

Ëèáî:

Так иль этак. Так иль этак. Все равно. Все решено Колыханьем черных веток Сквозь морозное окно…

Но тому, кто тихо плачет, Молча стоя у окна,

Ничего уже не значит, Что задача решена.

«Òàê èëü ýòàê. Òàê èëü ýòàê...» (I, 309) (курсив наш. — Ñ. Ê.)

Даже сама двойственность предстает попеременно то единством, «неразрывным сияньем» добра и зла («Ни светлым именем богов...»), то вдруг утрачивает свою целостность, вполне ощутимо предвещая «Распад атома»:

Да, я еще живу. Но что мне в том, Когда я больше не имею власти Соединить в сознании одном Прекрасного разрозненные части.

«Душа черства. И с каждым днем черствей...» (I, 258)

Соединить их не в силах даже надмирная музыка поэзии, которая в системе координат зрелого Г. Иванова тоже перестала быть онтологическим абсолютом:

И ничего не исправила, Не помогла ничему, Смутная, чудная музыка, Слышная только ему.

«Медленно и неуверенно...» (I, 291)

Музыка мне больше не нужна.

Музыка мне больше не слышна...

«Музыка мне больше не нужна...» (I, 302)

Но только с этой музыкой и связано последнее упование поэта на личное спасение и даже оправдание мира:

- 222-

Приближается звездная вечность, Рассыпается пылью гранит, Бесконечность, одна бесконечность В леденеющем мире звенит.

Это музыка миру прощает То, что жизнь никогда не простит. Это музыка путь освещает, Где погибшее счастье летит.

«Это месяц плывет по эфиру...» (I, 298)

Оправдание опять-таки не полное и абсолютное, а весьма сомнительное, ибо, как пишет автор в «Распаде атома», «жизнь больше не понимает этого языка. Душа еще не научилась другому» (II, 18). Еще в стихотворении «По улицам рассеянно мы бродим...» из книги «Розы» возникает этот мотив:

По улицам рассеянно мы бродим, На женщин смотрим и в кафе сидим, Но настоящих слов мы не находим,

А приблизительных мы больше не хотим (I, 280).

Язык искусства, культуры вообще оказывается непригоден к передаче смысла жизни; он слишком ненастоящ и условен, помнит о гармонии, которой в естественном мире больше нет, поэтому «...и бессмыслица искусства / Вся, насквозь, видна» (I, 354); поэтому и нет уже доверия к художникам, нет упования на спасение через преображающую силу творчества:

Художников развязная мазня,

Поэтов выспренная болтовня...

Гляжу на это рабское старанье, Испытывая жалость и тоску:

Насколько лучше — блеянье баранье, Мычанье, кваканье, кукареку (I, 368).

Эти звуки, во всяком случае, прочнее ассоциируются с подлинным, хотя и ужасным (ведь блеянье, мычанье и т. д. уже не членораздельная человеческая речь) бытием. Всякие развязность и выспренность воспринимаются как знак фальшивого, иллюзорного существования; знак ложной экзистенции, которая в большей мере принадлежит «вчера», блажен-

- 223-

ному неведению предыдущих поколений. «Мировое уродство» требует от души человека иных усилий, нежели грациозное скольжение по «гладкой поверхности жизни»: «Душе страшно. Ей кажется, что отсыхает она сама. Она не может молчать и разучилась говорить. И она судорожно мычит, как глухонемая, делает безобразные гримасы. «На холмы Грузии легла ночная мгла» — хочет она звонко, торжественно произнести, славя Творца и себя. И с отвращением, похожим на наслаждение, бормочет матерную брань с метафизического забора...» (II, 18).

Среди многочисленных и, главным образом, недоуменных отзывов на «Распад атома» — одно из центральных произведений Г. Иванова-поэта, — лишь рецензия В. Ходасевича отличается проницательностью и взвешенной обоснованностью оценок. Однако и она не дает — из-за многих ситуативных моментов — представления о значимости произведения для самого автора. Ходасевич-поэт верно замечает: «Новая книга Георгия Иванова вообще гораздо ближе к его стихам, нежели может показаться с первого взгляда. <...> Построена она на характернейших стихотворно-декламационных приемах, с обычными повторами, рефренами, единоначатиями и т. д. Словом, эта небольшая вещь... представляет собою не что иное, как несколько растянувшееся стихотворение в прозе или, если угодно, лирическую поэму в прозе, по приемам совсем не новую, но сделанную, как я уже говорил, с большим литературным умением»17.

Ходасевич-критик и «неоклассицист» пытается четко разграничить тему и идею, провести разделение на мотивы и образы, сосредоточивает внимание на «сделанности» произведения и неточностях при цитировании Пушкина. Даже верно подмеченная синхронность выхода в свет «Распада атома» и «Отплытия на остров Цитеру» не подталкивает его к догадке о смысле этой «сделанности» в сочетании с резкой физиологичностью, хотя ключ к пониманию «лирической поэмы в прозе» подсказан самим Ивановым: «Я хочу говорить о своей душе простыми, убедительными словами. Я знаю, что таких слов нет» (II, 19).

Автор, иначе говоря, намеренно обостряет ситуацию двойственности, теперь уже столь характерной для его творчества,

- 224-

и пытается сказать о самом важном на языке отсутствия слов: сказать о распаде — на языке распада, когда слово вслед за миром тоже утратило свою определенность. Главное остается непроизнесенным, сказанное же — лишь «приблизительные слова» (в том числе и преднамеренно неточные цитаты из Пушкина), которых «уже не хочется», но новых слов, подходящих для передачи этого главного, еще никем не найдено и придумано быть не может. Найти эти слова — все равно что обрести Бога. Но в системе почти буквально декартовых координат Г. Иванова присутствие Всеблагого невозможно («Хорошо, что Бога нет...»), а значит, смысл жизни не может быть предписан извне и является мнимой величиной.

Следовательно, «мировое уродство» как высшее воплощение бессмыслицы заслуживает ответа по правилам искусства — еще одной мнимой величины в художественном мире поэта. Одна кажимость поощряет к жизни другую — и их зеркальные отражения тонут друг в друге, порождая отчаяние находящегося между ними человека, которому только и остается, что верить себе: «Уже не принадлежа жизни, еще не подхваченный пустотой... На самой грани. Он раскачивается на паутине. Вся тяжесть мира висит на нем, но он знает

— пока длится эта секунда, паутинка не оборвется, выдержит все. Он смотрит в одну точку, бесконечно малую точку, но пока эта секунда длится, вся суть жизни сосредоточена там» (II, 33).

Герой «Распада атома» ощущает смысл своего существования в кратчайшем и одновременно бесконечно длящемся мгновении, не принадлежащем ни «мировому уродству», ни искусству, этому остановленному, убитому, «выпотрошенному» мгновению, которое «не что иное, как охота за все новыми и новыми банальностями»: «Знаешь ли ты, что это? Это наша неповторимая жизнь. Когда-нибудь, через сто лет, о нас напишут поэму, но там будут только звонкие рифмы и ложь. Правда здесь. Правда этот день, этот час, это ускользающее мгновение» (II, 23).

Этот принцип зеркальных отражений, множащих до бесконечности друг друга, оказывается подобен образу из более позднего стихотворения, о котором В. Ходасевич, к сожалению, знать уже не мог:

- 225-

4Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 2: Стихотворения. Переводы. М., 1994. С. 315.

5Пурин А. Указ. соч.

6Цит. по: Крейд В. Поэзия первой эмиграции // Ковчег: Поэзия первой эмиграции. М., 1991. С. 17.

7Пурин А. Указ. соч. С. 226.

8Цит. по: Витковский Е. «Жизнь, которая мне снилась» // Иванов Г.В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1: Стихотворения. М., 1993. С. 11.

9Òàì æå.

10Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 185.

11Òàì æå.

12Òàì æå.

13Òàì æå. Ñ. 186.

14Иванов Г.В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1: Стихотворения. М., 1993.

Ñ.419. Далее произведения Г. Иванова цитируются по этому изданию с указанием в скобках тома и страницы.

15Цит. по: Витковский Е. Указ. соч. С. 22.

16Пурин А. Указ. соч. С. 226.

17Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2: Записная книжка. Статьи о русской поэзии. Литературная критика 1922—1939. Ì., 1996. Ñ. 415—416.

- 227-

Г.В. Адамович

Прочная поэтическая репутация Георгия Викторовича Адамовича (1892—1972) складывается еще в России, задолго до его отъезда в эмиграцию, причем во многом благодаря сдержанной и, несмотря на пристрастность (финансовые возможности «Гиперборея» были весьма скудны), безупречной по точ- ности оценок рецензии Н. Гумилева на первый сборник поэта «Облака» (1916): «В книге есть и совсем незначительные стихотворения, и стихотворения, которые спасает один блестящий образ, одна удачная строфа... Везде чувствуется хорошая школа и проверенный вкус, а иногда проглядывает своеобразие мышления, которое может вырасти в особый стиль и даже мировоззрение»1. Эти слова можно было бы счесть и похвалой «мэтра», если бы бессменный предводитель Цеха поэтов не говорил их так часто и другим начинающим авторам. Вкус, удач- ный образ и школьное мастерство, отмеченные в рецензии, становятся знаком принадлежности к цеховой традиции, признаком доверия и покровительства со стороны Гумилева. И всетаки даже ему приходится отметить, правда не без некоторого сожаления, что «он [Адамович] не любит холодного великолепия эпических образов, он ищет лирического к ним отношения (обычно на этом месте исследователи творчества Адамови- ча цитату обрывают, не считая нужным мотивировать “лири- ческое отношение” уже немаловажной для начинающего автора этической составляющей) и для этого стремится увидеть их

просветленными страданием» (курсив наш. — Ñ. Ê.) 2.

Гумилев продолжает: «...Звук дребезжащей струны — луч- шее, что есть в стихах Адамовича, и самое самостоятельное»3. Сожаление-то как раз с этим «звуком» и связано, поскольку «подслушан» он у Ахматовой («О последнем я упомянул пото-

- 228-

му, что в книге порой встречаешь перепевы строчек Ахматовой»4), причем того периода, когда Гумилев весьма неодобрительно отзывается о ее стихах. С тем же чувством некоторой досады и «поэтической ревности» заходит речь и об И. Анненском: «...а для одного стихотворения (“Так тихо поезд подошел...” — Ñ. Ê.) пришлось даже взять эпиграф из “Баллады” Иннокентия Анненского, настолько они совпадают по образам»5. «Пришлось взять» и «совпадают по образам» отнюдь не похвала, а желание оградить неприкосновенную память «учи- теля» от посягательств «какого-то» Адамовича.

Однако проницательность Гумилева все же оказалась глубже и долговечней личных пристрастий. Он расслышал-таки и, можно сказать, даже подсказал эту тональность «дребезжащей струны» городского романса, в традициях которого живут и психофизический символизм Анненского, и трагическое, обморочное миросозерцание Блока:

Сухую позолоту клена Октябрь по улицам несет, Уж вечерами на балконах Над картами не слышен счет,

Но граммофон поет! И трубы Завинчены, и круг скрипит, У попадьи ли ноют зубы Иль околоточный грустит.

Вертись, вертись! Очарованьям

Èпризракам пощады нет.

Èверен божеским сказаньям Аяксов клоунский дуэт.

Но люди странны, — им не больно Былые муки вспоминать И хриплой музыки довольно, Чтоб задыхаться и рыдать...

«Сухую позолоту клена...» 6

Граммофон, «заезженная» пластинка и расстроенная гитара становятся едва ли не постоянными атрибутами доэмигрантской поэзии Адамовича. Следует отметить, что «звук дребезжащей струны» оказался в большей степени характерен для

- 229-

сборника «Чистилище», в котором поэт соединил традиции городского романса и элегической поэзии конца XIX — начала ХХ века. Это особенно заметно в своеобразной литературной перелицовке чрезвычайно популярного в начале 10-х годов романса «Ямщик, не гони лошадей!», слова которого написаны Н.А. Риттером в 1905 году и положены на музыку в 1914 году Фельдманом:

Опять гитара. Иль не суждено Расстаться нам с унылою подругой? Как белым полотенцем бьет в окно

Рассвет, — предутренней и сонной вьюгой.

Я слушаю... Бывает в мире боль, Бывает утро, Петербург и пенье, И все я слушаю...… Не оттого ль Еще бывает головокруженье?

О, лошадей ретивых не гони, Ямщик! Мы здесь совсем одни. По снегу белому куда ж спешить?

По свету белому кого любить? (с. 165).

Систематическое использование переноса, придающего стихотворению разговорную интонацию, несовпадение лекси- ко-грамматического членения фразы с границами ритмической единицы обнажают принадлежность текста именно к литературной, а не песенной традиции. Иначе говоря, городской романс трансформируется у автора в элегию, где фоном лири- ческого переживания неизменно становится Петербург.

То, чего избегал в стихах Гумилев, но позволил себе Адамович, тогда же, в 1916 году, В.М. Жирмунский с научной сдержанностью назвал «элегическим характером», определив автора «Облаков» по ведомству весьма авторитетной традиции XIX столетия. Это же, по сути, сделал и «неоклассицист» В. Ходасевич, отметив, что «...говорить о г. Адамовиче значило бы пока говорить об его учителях»7, среди которых были упомянуты все те же Ахматова, Анненский и Блок — элегические и чрезвычайно «петербургские» по своей сути поэты. Эту элегич- ность Ходасевич и принял ошибочно за «ленивость» и «бескровность». Существенно, однако, что автор сборника не позволил говорить о своих стихах сочувственно, обратив себе на

- 230-