3 / История литературы национальных меньшинств / учебные пособия / русское зарубежье

20Иванов Вяч. И. Две стихии... С. 115 — 116.

21О системной организации лирики поэта см.: Аверинцев С.С. Системность символов в поэзии Вячеслава Иванова... С. 165—187.

22«Что это за стихи, которые одинаково бездоказательно одни разумно хвалят, другие бранят? Откуда эта ухищренность и витиеватость, и в то же время подлинность языка, изломанного по правилам чуть ли не латинского синтаксиса? Как объяснить эту однообразную напряженность, дающую чисто интеллектуальное наслаждение и совершенно исключающую “нечаянную радость” случайно найденного образа, мгновенного наития? Почему всегда и повсюду вместо лири- ческого удивления поэта перед своим переживанием — “неужели это так” — мы встречаем эпическое (быть может, даже дидактическое) всеведенное “так и должно быть”»? (Гумилев Н.С. Указ. соч. С. 147).

23«Не этого ли, — то есть разлада, трагического сознания безысходности жизни, порыва, мучения, горечи, — не всегда ли этого недостает главным образом поэзии самого Иванова и не из-за этого ли не стала она поэзией великой?» (Адамович Г.В. Указ. соч. С. 249).

- 182-

В.Ф. Ходасевич

Творческий путь по кругу Владислав Фелицианович Ходасевич (1886—1939) описал в стихотворении 1924 года «Пока душа в порыве юном...»1, и очень вероятно, что в эмиграции он сознательно выстраивал и замыкал свою линию, стремясь, как и героиня «Некрополя» Н. Петровская, «создать нечто целостное» из собственной жизни (IV, 17). За границу Ходасевич уезжал в 1922 году сложившимся поэтом, автором книг «Молодость» (1908), «Счастливый домик» (1914), «Пут¸м зерна» (1920). Поиски собственной творческой манеры просматриваются уже в первой из них, а с третьей начинается «зрелый Ходасевич» — именно «Пут¸м зерна» открывает «Собрание стихов» (1927) — книгу, в которую поэт включил свои лучшие произведения. Суть этой творческой эволюции современник и хороший знакомый поэта В. Вейдле обозначил как овладение «петербургской поэтикой», главный признак которой — «преобладание предметного значения слов... над обобщающим их смыслом»2. И в то же время, несмотря на теоретические и практические подтверждения своей репутации «неоклассика», Ходасевич ценил и использовал достижения модернистов, с настороженностью относился к авторам, отвергавшим все новое в искусстве. Даже в 1929 году он упоминал о своих «расхождениях» с писателем, чье творчество служит вечным образцом преемственности: «Я был бы неоткровенен... если бы не указал на те строгие и, с моей точки зрения, не всегда справедливые ограничения, которым Бунин сознательно подверг свою музу» (II, 187). Говоря о «правде» и «неправде» символизма, Ходасевич утверждает свою беспристрастную позицию человека, освободившегося от одних ограничений и не желающего принимать другие.

- 183-

Чувствуя себя «пасынком России» (I, 345), Ходасевич и ранее поневоле обращался к «проклятейшему вопросу, имя которому — Европа и мы» (II, 78). Скептическое отношение к прогрессу, с которым ассоциировался запад, прослеживается у поэта еще до революции, когда он писал о «гнилости и ничтожности... тридцатиэтажной американизированной культуры» (I, 435). В 1925 году Ходасевич опубликовал очерк «Помпейский ужас», где трагедия общества наполняется религиозным смыслом. В поздних статьях «Жалость и “жалость”» (1935), «Умирание искусства» (1938) он снова и снова говорил об утрате европейской культурой своей религиозной основы, «безбожном мировоззрении» настоящего: «Не только христианин, но и дикарь, умеющий веровать своему размалеванному обрубку, восприимчивее к искусству, нежели “средний европеец” нашего времени» (II, 448).

Примерно в те же сроки Ходасевич переводил стихотворения в прозе Ш. Бодлера (напечатаны в 1928 году), сходные по настроениям с «Европейской ночью». Среди других возможных источников стоит выделить «Tertia vigilia» (1900) Брюсова, где обнаруживается немало соответствий и с другими книгами Ходасевича, а заголовок означает глухую ночь, и «Страшный мир» Блока. Средний европеец, одновременно идеал общества потребления и средство его создания, становится антагонистом героя цикла. Орфей «Тяжелой лиры» как бы спускается в преисподнюю, о чем пойдет речь в жестких стихах, «которых никогда и никакая мать / Не пропоет над колыбелью» (I, 311).

Композиция «Европейской ночи» опирается на логику путешествия, ее «лирический сюжет» можно обозначить как потерю и обретение веры в призвание художника, осознание необходимости творить «сквозь прозу» и тьму, вопреки разрушению «Божьего мира». Художественный смысл этой книги может быть вскрыт лишь при обращении к контексту — вне его при рассмотрении отдельных стихотворений велика вероятность появления произвольных трактовок. Сам Ходасевич неизменно настаивал на целостном восприятии цикла и в своих критических статьях руководствовался именно этими принципами.

Книга начинается стихотворением «Петербург», призванным «открыть окно» в европейскую ночь. Для москвича Ходасевича «северная Пальмира» чужда географически и близка культурно: Петербург — это Пушкин и поэзия, это дух творче-

- 185-

ства, но это и символ русской ночи, наступающей эпохи упадка. Здесь обозначаются главные направления развития мысли, задается тон книги; однако подлинная «ночь» в ее пространстве наступит позже, и во второй строфе петербуржцы, оставив свои «убогие заботы», все-таки слушают стихи героя. Дальше это уже невозможно, хотя искаженное до пародии применение стихов находим в небольшом цикле «Окна во двор». Противопоставляя бескорыстное вдохновение лукавому практицизму, Ходасевич не столько выделяет национальные различия, сколько подчеркивает композиционную границу, обозначенную в стихотворении «Вдруг из-за туч озолотило...» — это последняя попытка героя отсрочить погружение во тьму, которая вступает в свои права в цикле «У моря».

Стоит отдельно сказать о третьем стихотворении книги «Весенний лепет не разнежит...». Серьезной ошибкой было бы вслед за В. Вейдле видеть в словах «Я полюбил железный скрежет / Какофонических миров...» (I, 250) «общую направленность книги»4. Во-первых, почти все остальные части цикла говорят об обратном, во-вторых, если и полюбил, то «странной любовью» — С.Г. Бочаров недаром сравнил это чувство с тем, как Флобер «любил» своих буржуа 5. В «Державине» Ходасевич утверждал, что поэт должен слышать музыку своего времени, как бы тяжело это ни давалось. Кроме того, он настаивал на том, что «субъект стихотворения не равняется автору»6, необходимо добавить — только похож на автора в определенный промежуток времени. Контекст книги свидетельствует о том, что Ходасевич и его герой стремятся преодолеть хаос и мрак, преобразовать прозу жизни в высокую поэзию.

Ночь преследует героя и овладевает им (часть 4 цикла «У моря», строфы 6—7), далее читатель оказывается в непроглядной атмосфере «берлинских» стихов, где свет зыбок и случаен, а вокруг кишат чудовища («Нет, не найду сегодня пищи я...», «С берлинской улицы...», «An Mariechen» и др.). После Германии Ходасевич жил в Италии, и книга вновь повторяет маршрут автора; мрак на время рассеивается, однако заключительные строки «Соррентинских фотографий», в которых отрицается истинность памяти, возвращают к суровому настоящему.

Ряд «парижских» стихотворений, завершающих книгу, открывается листком «Из дневника», где речь идет о непости-

- 186-

жимости мира — в суете и во мраке не видна его красота, а век человека слишком короток. Личность здесь искажается до неузнаваемости («Перед зеркалом»), существование лишено како- го-либо смысла («Окна во двор», «Бедные рифмы»), безнадежна попытка хоть что-то оживить в опустошенном сердце героя «Баллады». Исследователи нередко сильно преувеличивают «со- чувственную основу» стихов «Европейской ночи». Подчиняясь заклятому вдохновенью, сочиняя постылые песни [см. стихотворение 1927 года «Ночь» (I, 311)], поэт не ищет оправданий для своих вульгарных героев — ведь они не столько жертвы, сколько создатели «тьмы», охватившей мир.

Стихотворение «Джон Боттом», предпоследнее в книге, следует толковать в том же ключе — слишком значимо его место между «Балладой» и «Звездами», слишком много ассоциаций возникает при их взаимодействии. Мысль, образуемая в фокусе трех текстов — лучше бы герою умереть в начале «ночи» (подобное пожелание адресовано ранее немецкой девушке Марихен). Проклятие 1914 году как сроку, с которого мрак охватил мир, показывает, что для автора смерть символическая — то существование, которое влачат другие герои книги,

— намного хуже гибели реальной.

Заключительное стихотворение «Звезды» (1925) подтверждает, что мир «европейской ночи» является большой пародией на божественный замысел, заслуживающей лишь «очистительного огня» (I, 269). Город освещен электричеством и такими «звездами», какие могут быть только в кривом зеркале (ранее — в стихотворении «Под землей» — был вывернут наизнанку творческий акт, а «синема» в «Балладе» косвенно окарикатуривает весь «Божий мир»). Однако четыре последних стиха книги утверждают вечную красоту мироздания, только иногда неразличимую во тьме времен: «Не легкий труд, о Боже правый, / Всю жизнь воссоздавать мечтой / Твой мир, горящий звездной славой / И первозданною красой» (I, 294). Именно «всю жизнь» Ходасевич сквозь сомнения и искушения рвался к свету и звездам.

Такова доминанта всех его поэтических книг, рассмотренных в динамике, поначалу инстинктивная, а затем подкрепленная теорией о «пути зерна» тяга к гармонизации бытия, которую отражает форма сборников-циклов поэта. «Все во всем»,

- 187-

свет во тьме и мрак среди света — вот бытие, если вглядеться в него, не пугаясь временного отчаяния. Статика отдельного стихотворения книги, взятого «само по себе», отражает лишь промежуточное настроение на долгом пути. То, что Ходасевич отрицал, он мог принять парой страниц раньше или позже, затем отвергнуть вновь, и, наверное, презрения у него в целом больше, чем примирения. И потому к нему, как к никакому другому поэту, уместно отнести знаменитые стихи Блока: «Простим угрюмство — разве это / Сокрытый двигатель его?..».

Об особом отношении Ходасевича к личности и творчеству Пушкина сказано литературоведами многое. Показательно, что первая монография о нем на русском языке посвящена именно этой проблеме, и осмысление наследия поэта осуществляется И.З. Сурат сквозь призму его пушкинистики. «Ходасевич среди современников своих, как и вообще среди русских поэтов, остается единственным, для кого... Пушкин — это все», — писал В. Вейдле в 1927 году. К работе над книгой статей о Пушкине Ходасевич приступил весной 1923 года, уже будучи автором многочисленных публикаций о великом поэте и признанным специалистом в данной сфере (с 1920 года появляются упоминания о задуманной биографии, даже существовал договор с издательством Сабашниковых). В 1924 году вышла книга под названием «Поэтическое хозяйство Пушкина» (напечатана она была в Ленинграде). Многочисленные просчеты издателей побудили Ходасевича поместить в журнале «Беседа» «Письмо в редакцию», где автор «снимал с себя ответственность за ее содержание» (III, 397).

К столетнему юбилею великого поэта Ходасевич опять планировал выпустить его биографию. Однако дело не пошло, и вместо нее была опубликована книга «О Пушкине» (Берлин, 1937), которую необходимо рассматривать как итог пушкиноведческой деятельности автора — несмотря на все сложности, сопровождавшие работу, и вынужденные компромиссы. Решение о том, чтобы дать редакции 1937 года новое заглавие, как показывает письмо к А.Л. Бему, было принято вынужденно.

Но, с другой стороны, Ходасевич и сам должен был чувствовать, что предлагает подписчикам не вполне ту книгу, что вышла более десятилетия назад. К этому времени он уже привык, физически не выдерживая газетной горячки, перепеча-

- 188-

водит строку из романа («лета к суровой прозе клонят»), выдержек из нее становится все больше, поскольку в соответствии с биографическим уклоном построения автор подтверждает справедливость самохарактеристики героя.

При этом более всего интересуют критика два мотива: «экономия», «бережливость» или автореминисценции у Пушкина, и связь между его жизнью и творчеством. Концентрируя внимание на перекличках у великого поэта, Ходасевич тем самым как бы предлагает подсказку и в отношении собственного наследия, единой «симфонии», порядок в которой должен быть прочувствован и вскрыт. Это второй план внешне разрозненной, но внутренне цельной книги о столь же обманчиво дискретной поэтической вселенной другого автора.

«Некрополь» — прозаическая вершина Ходасевича — построен как подобие автобиографии (от Петровской до Горького), в нем остается неизменной общая установка на вскрытие объективной истины — о личности, о времени, о творчестве, о мире в целом. В выборе того, что считать правдой, Ходасевич мог сомневаться, но он всегда стремился найти сокровенную сущность явления, посмотреть на него с некоторого расстояния и охватить целиком. Смерть, примиряющая противоречия и позволяющая автору «Некрополя» осмыслить весь жизненный путь героя, является здесь отправной точкой для рассказа. Немалое значение для мемуариста, по всей видимости, имела смерть Горького (1936) — к этому году поэт успел проводить почти всех друзей прошлого и предчувствовал собственный близкий конец.

Работа над книгой продолжалась вплоть до последних месяцев жизни [см. дату под очерком «Андрей Белый» и вставку в «Брюсове», демонстративно нарушающую хронологию (IV, 37)], однако Ходасевич уже не мог ждать ухода некоторых других «сопутников», чьи портреты потенциально украсили бы «Некрополь» и с большей полнотой отразили бы облик эпохи. Так, были еще живы некоторые значимые для него писатели, например Б. Садовской (в 1925 году Ходасевич даже опубликовал статью его памяти, поверив ложному известию о смерти), К. Бальмонт и др. Поэтому состав книги определяет не только художническое чутье, но и «физический» фактор. Уже к середине 1920-х годов эти очерки воспринимались в качестве еди-

- 190-