3 / История литературы национальных меньшинств / учебные пособия / русское зарубежье

Последняя книга Бальмонта, названная им «Светослужение», вышла в 1937 году в Харбине. Она, по мнению современных исследователей, не только опровергает установившееся представление, что творчество Бальмонта было оборвано на- чавшейся в 1935—1936 годах душевной болезнью, но и оценивается ими как одна из лучших его книг эмигрантского периода 19. Свидетельствовала она и о том, что поэт остался верен своему художническому призванию и выбору — символистскому принципу организации лирических текстов. В одном из писем Бальмонт специально оговаривает это: «Светослужение...

одна световая поэма, где один стих ведет к другому, как строфа к строфе. Потому-то мы безусловно настаиваем на отсутствии дат и посвящений»20.

«Светослужение» — одна из наиболее трагических книг в эмигрантском творчестве Бальмонта. И хотя лирический герой поэта по-прежнему идет «золотым путем» («Всходящий дым»), он вынужден с грустью признать, что «это золото — уж с красотой — не той» («Но я люблю Тебя!..»). Трагизм стихов последней книги отражен в самих названиях стихотворений — «Саван тумана», «Безветрие души», «Поля позабытые», «Задымленные дали». Герой стихотворения «Давно» отчетливо осознает, что все лучшее в его жизни уже в прошлом: «Давно моя жизнь отзвучала, / Как бурный, гремучий прилив»; окружающая природа (в стихотворении «Саван тумана») словно подтверждает это его ощущение, привнося в него дополнительную минорную окраску:

Каркнули хрипло вороны, Клич-перекличку ведут...

Нет от дождя обороны, Дымы свой саван плетут...

Листья исполнены страха, Плачут, что лето прошло... (с. 387—388).

Единственное, что неизменно продолжает пребывать в душе лирического героя Бальмонта, — это любовь к России, к навсегда родным и близким людям («Но я люблю Тебя!..», «Газель», «Как мы живем»). Так, в стихотворении «Как мы живем» декларируется любовь и верность своему художническому призванию, главным в котором у Бальмонта было светлое вос-

- 151-

9 Бальмонт К.Д. Солнечная пряжа: Стихи, очерки. М., 1989.

Ñ. 152.

10Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Указ. соч. С. 393.

11Òàì æå. Ñ. 399.

12Òàì æå. Ñ. 400.

13Òàì æå. Ñ. 400—401.

14Òàì æå. Ñ. 401.

15Òàì æå. Ñ. 402.

16Бальмонт К.Д. Стихотворения. М., 1990. С. 294.

17Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Указ. соч. С. 420.

18Бальмонт К.Д. Стихотворения. С. 325.

19См.: Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Указ. соч. С. 423—429.

20Òàì æå. Ñ. 424.

21Òàì æå. Ñ. 429.

- 153-

3.Н. Гиппиус

После большевистского переворота в 1917 году («октябрьского веселья — похмелья») Зинаида Николаевна Гиппиус (1869—1945) (равно как и Д. Мережковский) не могла больше оставаться в России: и хотя у нее возникает чувство, что «бежать некуда» и «родины нет», писательница эмигрирует 1. Как отмечает лучший знаток творчества Гиппиус и хранительница ее архива Т. Пахмусс: «Не желая приспосабливаться к большевистскому режиму, они решили “искать в Европе ту свободу, которая была попрана на родине”»2. Некоторое время Мережковские живут в Минске и Варшаве, а затем (как выяснилось позже — навсегда) поселяются в Париже. Восстановив знакомство с другими писателями-эмигрантами из России, они становятся активными участниками культурной и общественной жизни русской диаспоры.

Литературную деятельность в эмиграции Гиппиус начинает с того, что переиздает свои прежние произведения, в частности сборник рассказов «Небесные слова» (Париж, 1921). В 1922 году в Берлине публикуется сборник «Стихи: Дневник 1911—1921». Помимо новых произведений в него вошли и написанные прежде: почти все тексты (кроме трех) из «Последних стихов» (1918). Глав-

- 154-

того, данная характеристика Гиппиус точно выражает самую суть всей ее литературной деятельности за рубежом.

«В эмиграции, — справедливо отмечает современная исследовательница, — Гиппиус стала чуть ли не символом идейной человеческой непримиримости. В 1922 вокруг Гиппиус сгруппировался парижский “Орден непримиримых”»5.

Но не только «непримиримых» сумели привлечь к себе Мережковские. По словам Н.Берберовой, «к ним ходили все или почти все»6. Говоря иначе, Мережковские стали одним из центров литературной и культурной жизни русского Парижа.

Среди самых заметных предприятий, организованных Мережковскими в эмиграции, следует назвать создание ими лите- ратурно-философского общества «Зеленая лампа» (1927—1939). На первом заседании «Зеленой лампы» Гиппиус был прочитан доклад «Русская литература в изгнании», главным в котором была мысль о «правде изгнанничества», ставшей основной темой всей русской зарубежной литературы первой волны. Между тем отношения с бывшими соотечественниками, особенно с младшим поколением, у Гиппиус были не всегда ровные. Со временем возникшие разногласия лишь усилились, что косвенно отразил выпущенный Мережковскими в 1939 году сборник «Литературный смотр». Кроме их собственных текстов, в него вошли произведения тех русских писателей-эмигрантов, у которых по какимлибо причинам возникли проблемы с их опубликованием.

Для этого сборника Гиппиус написала статью «Опыт свободы», содержавшую критику эмигрантской литературной жизни; в последней ее не устраивала якобы неправомерно большая роль, играемая цензурой. Характерно, что и эта «акция» Гиппиус вызвала, мягко говоря, сдержанно-критические отклики: большинству из активных участников литературного процесса не по душе пришлись поучительная интонация и вождистский настрой Мережковских.

Среди других произведений, написанных Гиппиус в эмиграции, — книга воспоминаний «Дм. Мережковский» (Париж, 1952) и поэма «Последний круг» (Париж, 1968). Однако самым значимым ее творением стал сборник стихотворений «Сияния» (Париж, 1938), в котором «было много горечи, одиночества и разочарования», и где «Гиппиус стремилась понять новый мир и нового человека»7.

- 155-

Последние годы жизни Гиппиус отмечены рядом страшных потерь близких людей (в 1940 году умирает старый друг Философов, в 1941 году — Мережковский, в 1942 году — сестра Анна). 9 сентября 1945 года покидает земной мир и сама Гиппиус, которую с полным на то основанием Г.П. Струве назвал «одним из умнейших и даровитейших писателей своего времени»8.

В эмиграции, по мнению Г. Адамовича, З. Гиппиус закономерно могла претендовать на роль «мэтра». Критик подчеркивал, как раньше Блок, исключительность ее личности и твор- чества: «В небесной мастерской своей Господь Бог как будто удостоил ее “ручной выделки”, выпуская огромное большинство других людей пачками и сериями без особых индивидуальных различий»9. На его взгляд, особенно удачным у Гиппиус был сборник очерков «Живые лица» (Прага, 1925), где «много очень тонкого, очень своеобразного, очень проницательного...». Говоря о поэтическом творчестве Гиппиус, в котором ему мало что нравилось, Адамович, тем не менее, признавался: «Стихи ее — область особая: пройти мимо гиппиусовской поэзии невозможно»10. Нельзя «пройти мимо», потому что «есть в них одна бесспорная, неотъемлемая черта: их нельзя спутать ни с какими другими»11.

Принято считать, что стихов в эмиграции Гиппиус писала мало. Так, секретарь Мережковских В. Злобин, хорошо знавший все аспекты жизни и творчества писательницы за рубежом, считал, что «для Зинаиды Гиппиус — это эпоха упадка. На нее точно находит какое-то затмение. Она погружается в полную безнадежность, на самое дно “ледяного озера”»12. Вне всякого сомнения, эти слова, вызванные осложнением их взаимоотношений (под самый конец жизни Гиппиус), не соответствуют действительности. Эмигрантский период жизни и творчества Гиппиус, конечно, знал свои кризисные моменты, но всегда она была деятельно занята: писала стихи и прозу, занималась общественно-политическими вопросами, организовывала литературные кружки, выступала как критик.

Сборник «Стихи: Дневник 1911—1921», как было уже сказано выше, составили произведения, написанные в разные годы, в России и за ее пределами. Что касается эмигрантской части, то существенное отличие данных стихов от всего преж-

- 156-

де написанного заключается в новом качестве сознания лири- ческого героя, который четко разделяет свою жизнь на два периода: до отъезда и после отъезда из России. В стихотворении «Там и здесь», открывающем одноименный цикл, в типично «резкой» манере (на принципиальном противопоставлении) передается драматизм жизни и судьбы изгнанника: «Там — я люблю или ненавижу, — / Но понимаю всех равно»; «А здесь — я никого не вижу. / Мне все равны. И все равно»13.

Публицистическая заостренность позиции Гиппиус, от- четливо выражаемой и соотносимой с современностью, дала возможность критикам назвать ее стихи 20-х годов агитационными, что не совсем верно. Даже в «Походных песнях» (Варшава, 1920; под псевдонимом Антон Кирша) не все таковыми являются. На специфически новое качество стихотворчества Гиппиус точно указал современный исследователь: «Ее стихи этого времени словно выходят за пределы собственно поэзии, приобретая особую интонацию, притягательную и отталкивающую одновременно»14.

В «Походных песнях», также вошедших в «Дневник», самое значительное стихотворение, бесспорно, «Родине»; в нем Гиппиус «развивает образ любви-ненависти к матери-России, горящей в “неочищающем огне” гражданской войны вместе со своими детьми, у которых от всех этих раздоров душа разрывается на части»15:

Не знаю, плакать иль молиться, Дождаться дня, уйти ли в ночь, Какою верой укрепиться, Kaким неверием помочь?

Èпусть вины своей не знаем, Она в тебе, она во мне;

Èмы горим и не сгораем

Âнеочищающем огне.

Èвсе же, несмотря ни на что, герой не мыслит себя без России:

Повелишь умереть — умрем.

Жить прикажешь — спорить не станем. Как один, за тебя пойдем, За тебя на тебя восстанем (с. 257).

- 157-

В цикл «Там и здесь» вошли и стихотворения, где главным является прошлая жизнь, близкие поэту люди («Оттуда?», «Глаза из тьмы»). Однако цикл, несмотря на минорный и даже трагический тон, завершается на оптимистической ноте (что вообще характерно для поэзии Гиппиус). В стихотворении «Будет» (1922) жизнь лирического героя — alter ego Гиппиус — основана на неиссякаемой вере в лучшую будущность:

Ничто не сбывается. А я верю.

Везде разрушение,

Àя надеюсь. Все обманывают,

Àя люблю. Кругом несчастие, Но радость будет. Близкая радость,

Нездешняя — здесь.

Â1925 году в Праге были изданы «Живые лица» Гиппиус — «одна из первых книг литературных воспоминаний в эмиграции»16. Мемуары Гиппиус, как правило, вызывали более одно-

родную реакцию современников. И не случайно. «“Живые лица”,

— отмечал В. Ходасевич, — написаны в литературном смысле блестяще. Это и сейчас уже — чтение, увлекательное, как роман»17. Единственное возражение вызвала та ее часть, где речь шла о Горьком (в очерке о Розанове «Задумчивый странник»). Обвинения в некорректности, в частности, высказала Н. Мель- никова-Папоушек, посчитавшая, что «нельзя же в самом деле плевать и при этом оговариваться: не помню точно... быть может, было иначе»18. И все же «Живые лица», пожалуй, стали тем счастливым исключением, не совпавшим с привычным и почти всеобщим неприятием прозы Гиппиус.

«Живые лица» были восприняты положительно еще и потому, что они «не просто и не только воспоминания, а еще и книга портретов психологически убедительных и художественно достоверных»19. Автора интересовали в первую очередь не события, а «личности — яркие, неповторимые и в то же время сфокусировавшие в себе важные черты и тенденции того катастрофического времени»20. Гиппиус интересует в героях очерков то, что в первую очередь интересовало и высоко це-

- 158-

Наличие старого и нового в сборнике «Сияния» зачастую порождало взаимоисключающие оценки критиков. По мнению М. Цетлина, стихи из последнего сборника Гиппиус «не очень отличаются от тех, которые в прошлом создали ей славу. Меньше, может быть, остроты и “игры”, больше горе- чи и сильнее зазвучали мотивы разочарования, почти отчаянья в жизни. <...> Больше стало в них сдержанности, меньше изысканности. <...> Все главное осталось»24. Других критиков эта приверженность Гиппиус своему поэтическому кредо явно раздражала. К примеру, В. Мирный в сборнике «Сияния» смог обнаружить лишь привычный «набор символистических отмычек», к тому же «слегка ржавчиной покрытый»25. Более весомыми и точными выглядят суждения Ходасевича и Адамовича. Для первого сборник «Сияния» подтвердил связанность гиппиусовской стилистики не только с символистской эстетикой, но и с тем поэтическим искусством, что существовало прежде. Критик пришел к выводу, что «если мысль Гиппиус далеко не всегда верна и порой погрешает напрасной прихотливостью, то она всегда тонка, изящна, заострена»26. С точки зрения Адамовича, сборник «Сияния» «не слабее и не лучше других ее книг», однако в нем «заметнее, чем прежде у Гиппиус, стремление к простоте и чистоте»27.

Сборник открывает стихотворение с почти аналогичным заглавием — «Сиянья». В нем, как и во многих других своих текстах, Гиппиус, отодвинув в сторону все наносное и случайное, говорит о самом главном — о вечном; одним словом, вновь пишет стихи на метафизическую тему:

Сиянье слов? О, повторять ли снова Тебе, мой бедный человек-поэт, Что говорю я о сияньи Слова,

Что на земле других сияний нет? (с. 263).

В книге почти нет произведений, напрямую отражающих тот конкретный духовно-психологический опыт, который поэтесса приобрела на чужбине. Но главные модусы ее жизни и творчества сохраняются. Так, в стихотворении «Прорезы» лирический герой делает характерное признание:

И я люблю мою родную Землю Как мост, как путь в зазвездную страну (с. 270).

- 160-