3 / История литературы национальных меньшинств / учебные пособия / русское зарубежье
.pdfпользу силу традиции и ничуть не затерявшись в ней. Нервозность Анненского, водянистость Блока и предметность Ахматовой, стянутые вместе образцовой выучкой, подсознательно для современников делают Адамовича едва ли не первым в «изящной словесности» начала ХХ века урбанистическим элегиком.
Мерцающая элегическая тональность «Облаков» за 7 лет, отделяющих первый сборник от второго, не исчезла, а стала вернее и трагичнее. «Чистилище» выходит в январе 1922 года, ровно за год до отъезда поэта в эмиграцию, но находит более чем скромный отклик в литературных кругах. Разве что М. Кузмин, еще один городской элегик, подчеркивает, что в послереволюционной поэзии «из десятков книг лирическое содержание можно найти в книге Г. Адамовича “Чистилище”»8. Особенность эта оказалась отмеченной, вероятно, потому, что Кузмин и сам претендовал на право быть единственным певцом черно-белого синематографа и Петроградской стороны. Словом, Адамович, отправляясь в заграничную поездку в самом начале 1923 года (пока он еще не знает, что она обернется полувековой эмиграцией: он просто собирается навестить мать и сестер, живущих в Ницце), из России для своей литературной репутации на Западе не вывозит ничего, кроме права считаться тщательным и сухим поэтом, а также непререкаемым наставником молодежи — сказывается опыт общения с Гумилевым и сопредседательство с Г. Ивановым в третьем Цехе поэтов.
Литературная общественность эмиграции и журнальная критика почти окончательно и бесповоротно утвердили представление об Адамовиче как об эссеисте, рецензенте, полемисте и редакторе, блестящем критике, но не как о поэте. В Париже о его стихах пишут мало, хотя ни один из значительных альманахов («Якорь», «Круг») без них не обходится. Печатаются они и в тогда еще еженедельнике «Звено» (с 1923 года по 1926 год), и в журнале «Встречи». Любая же попытка отказа от навязанного регламента расценивается как предательство интересов эмиграции, как событие, способное нарушить ее внутреннее единство. Однако Адамович мягко, но настойчиво стремится реабилитировать в себе прежде всего поэта — если не стихами (первый сборник в эмиграции, «На Западе», выходит только в 1939 году), то хотя бы рассуждениями о них. Этим, вероятно, и можно объяснить бурную полемику по поводу пуб-
- 231-
ликации фрагментов «Комментариев» в феврале 1930 года в первом номере «Чисел».
Дискуссия возникает потому, что интуитивно многие представители литературных кругов эмиграции почувствовали, что «Комментарии» — лирическое по своей сущности произведение, в основе которого лежит еще одна попытка автора самоутвердиться в качестве именно поэта. Если стихи для Адамови- ча — явление подлинной, единственно настоящей жизни, то «Комментарии» — элегическая к ней ретроспекция, все тот же «звук дребезжащей струны», который, оказывается, возможен
èвне России; возможен настолько, что за ее границами становится даже еще звонче и безнадежнее.
Известно, что Адамович считал эмиграцию «метафизи- ческой удачей»: ему хотелось «просветленного страдания» — и он получил это преимущество. Видимо, достаточно юный автор «Облаков» не только на словах, но и внутренне согласился с замечанием мэтра, воспринял гумилевские слова как должное, как свою и только свою поэтическую стратегию, не счи- таясь даже с тем (или — не желая считаться), что похвалой они отнюдь не являлись. Только в изоляции от России, вообще изоляции, открылась возможность исполнить завет «самого» Блока: «раскачнуться выше на качелях жизни». Если в ответном письме Адамовича от 26 января 1916 года еще сквозят трезвое осознание своей беспомощности и невозможность ее преодоления («Я так ведь знаю, что живу в “комнате”, и что никогда мне не “раскачаться”, чтоб дух захватило, не выйдет и не знаю, как»9), то 9 лет спустя в судьбе все, наконец, встает на свои места, подобно тому, как «точной рифмы отзвук неизбежный / как бы навеки замыкает стих».
Поэтому думается, что согласие остаться на Западе, окон- чательно оформившееся только к ноябрю 1923 года, продиктовано соображениями отнюдь не политическими, а поэтическими, той неумолимой стихотворной логикой, которая дала мощный ход мыслям Адамовича еще в России. Иначе говоря, помимо безупречной литературной репутации автор теперь еще
è«Чистилища» вывозит на Запад — и это в первую очередь — четкое представление о поэзии, усиленное ясным осознанием границ своего лирического диапазона и потому в высшей степени требовательным отношением к собственному дару. Не та-
-232-
лант его иссяк, а острие дарования истончилось — «чтоб входило, как игла, тончайшая, и не видно было раны»10. Если «Чи- стилище» выходит через 7 лет после «Облаков», «На Западе» — через 17 лет после «Чистилища», то «Единство» и вовсе через 28 лет после сборника 1939 года. Очевидно, что прогрессия эта не математическая, а духовная, то есть измеряется не количе- ством написанных строк, а обратно пропорциональным ему качеством, ибо, как пишет сам Адамович, «я — конечно, я воображаемый — еще могу написать то, что вы пишите, но я уже не хочу этого. И пусть не намекают мне с сочувственной усмешечкой на бессилие: умышленно, сознательно предпочи- таю молчание» (с. 11).
Даже Г. Иванов, некогда ближайший друг и поэт, имевший серьезное и глубокое представление о масштабе лирического дарования Адамовича, после ссоры 1939 года, хотя не бесспорно, но все-таки признает в статье 1955 года: «…Обращенные к широкой аудитории, образцовые статьи, заслуженно создавшие имя автору, — несколько отодвигали в тень еще более замечательного “другого Адамовича” — поэта и критика поэзии, не для всех, а для немногих»11. Был, конечно, пятью годами ранее и жестокий «Конец Адамовича», где обида на бывшего друга и партнера намеренно педалируется: «Адамович не столько ренегат эмиграции, сколько ее жертва. Жертва роли “первого критика”, которую он так долго играл, оказавшейся ему и не к лицу и не по плечу. Жертва той эмигрантской элиты, которая его превознесла и выдвинула на эту неподходящую роль»12.
И все-таки Г. Иванов, «первый поэт» эмиграции, возможно, как никто другой, даже несмотря на скрываемое соперни- чество (которое, надо сказать, было выдержано вполне в «цеховом» духе), признавал в связи с выходом «Одиночества и свободы»: «Статьи эти — антиподы блестящих газетных фельетонов — написаны для немногих, без оглядки на читателя. Порой даже кажется, что они написаны только для самого себя,
— разговор наедине с самим собой. Разговор, который можно вести только в одиночестве, освещающий самую скрытую суть поэзии — и Адамовича»13. Можно, конечно, счесть эти слова «политической» уступкой после наступления «худого мира» между поэтами в 1954 году, однако сквозит здесь все же неподдельная «радость узнавания» прежнего Адамовича-поэта.
- 233-
О поэзии Адамович действительно думал чаще, чем о любом другом предмете, особенно в условиях «метафизической удачи» эмиграции. Причем метафизичен Адамович не столько в темах (скажем, смерти, инобытия, вариантов посмертного существования), сколько в понимании «потусторонней» сущности самой поэзии и человеческого голоса, ее исполняющего: «Чем настойчивее и упорнее об этом думаешь, тем неотвратимее втягиваешься в области почти метафизические» (с. 126). Геометрия стиха в конечном итоге оказывается неумолимо проста: «Представим себе круг с радиусами. Литература — на концах радиусов, где поле необозримо, где манят и мерцают тысячи тонов, ритмов, случаев, сюжетов, настроений. Удача выбора, оправданность его посреди всей этой сложности и есть свойство таланта, и чем безграничнее материал выбора, то есть чем дальше скольжение по радиусам, тем в творчестве больше радости, а в игре больше свободы. Но иногда возникает желание: спуститься к центру. (“Не хочу пустяков, хочу единственно нужного”). И поле неуклонно суживается, радиусы стягиваются, выбор уменьшается, все удаленное от центра кажется поверхностным, все одно за другим отбрасывается. Человек ищет настоящих слов, ненавидя обольщения, отказываясь от них неумолимо-логическими в своей последовательности отказами. И вот, наконец, он у желанной цели, он счастлив, он у центра. Но центр есть точка, отрицание пространства, в нем можно только задохнуться и умолкнуть» (с. 11).
Поэзия образиw (снэтой)Tj Tо
- 234-
ное, глубоко мефистофельское и по-мефистофельски неотразимое. Как не хотеть простоты, но и как достичь ее, не уничтожившись в то же мгновение? Все не просто, простоты быть не может. Простота есть ноль, небытие» (с. 10).
Маргинальность положения поэта нейтрализуется только «неподкупностью» его голоса, напряжением всего существа, ибо «не «стиль — это человек», а ритм — это человек, интонация фразы — это человек. Стиль можно подделать, стиль можно усовершенствовать, можно ему научиться, а в интонации фразы или стиха пишущий не отдает себе отчета и остается самим собой. Как в зеркале: обмана нет» (с. 105). Настоящая литература (читай «поэзия») вообще «есть одно из немногих человеческих дел, с которым несовместимы обольщения, обманы, иллюзии», которое «возникает в “темном погребе лич- ности”, в вопросительно-лирических сомнениях, в тревоге, в мучениях, в безотчетной любви, и уж конечно без барабанного боя» (с. 44—45).
Именно это тревожное беспокойство и щемящее постоянство просветленной элегической печали, появившись в «Облаках» и «Чистилище», становятся впоследствии ведущей тональностью «парижской ноты», разве только с той разницей, что петербургский урбанистический пейзаж за окном трансформируется в «невыносимые сумерки» парижских улиц. Возможно, поэтому Адамович и недоумевает по поводу восторгов, расто- чаемых в связи с возникновением «ноты», — будто боль, страдания и опустошенность одного человека являются наипервейшей заслугой в глазах других: «Чем ближе был человек к тому, что повелось “парижской нотой” называть, чем настойчивее ему хотелось бы верить в ее осуществление, тем больше у него сомнений при воспоминании о ней» (с. 93) (курсив наш. — Ñ. Ê.). «Хотелось бы верить», но до конца, без сомнений верить не получается, поскольку само предприятие не цеховое, а сугубо личное, интимное: «Был некий личный литературный аскетизм, а вокруг него или иногда в ответ ему некое коллективное лири- ческое (конечно же, подразумевается элегическое. — Ñ. Ê.) уныние, едва ли заслуживающее названия школы» (с. 93).
«Нота» не подразумевала никакой корпоративности — подобно тому, как и рассуждения Адамовича о вере или о сыне, которого у него нет: «У меня нет сына. И, пожалуй, слава Богу,
- 235-
что нет. Потому что, если бы у меня был сын, я не знал бы, что ему сказать. <...> Не только насчет того, что такое жизнь,
—тут никакого ответа и не может быть! — но и о том, как следует жить и что важнее всего в этом смысле. Да, я прожил несколько десятков лет, читал, вглядывался и по мере отпущенных мне сил думал. Но чем глубже вдумываюсь, чем больше себя проверяю, тем яснее сознаю, что не могу ни на чем остановиться окончательно» (с. 169—170). Оба эти явления — стихи и мысли о сыне — одного порядка: сугубо личного, а значит, предполагают индивидуальную меру ответственности, определяются не «мануфактурными» интересами, а — скажем
—мыслью о смерти: «Страх смерти... Скажите, любили ли вы кого-нибудь сильнее, чем самого себя? Жив этот человек или умер? Если умер, то вы меня поймете... Как же могу я бояться того, что случилось с ним? Раз с ним это случилось, если он умер, если он перешел какую-то пугающую всех людей черту, как же могу я ужасаться, отвиливать, гнать от себя мысль о смерти? <...> Сказывается исключительная любовь, которая требует для меня того же, что случилось с ним. Я не могу не хотеть того же самого, я всем существом своим готов к тому же самому, как бы оно, это «то же самое», ни было безнадежно и беспросветно» (с. 411). Поэтому, разумеется, «нельзя быть поэтом, не помня о смерти. Не может быть поэзии без отдаленного ее присутствия» (с. 133).
Ñточки же зрения смерти любая география крайне условна, как, например, и пол человека: потому души и бесполы, что бессмертны. «Для образования школы подлинной, — отме- чает Адамович, — вовсе не обязателен был бы признак географический, в данном случае — парижский» (с. 93). «Нота», таким образом, требовала ответа не на вопрос «Что ìû без России?» или «Что ìû представляем из себя в Париже?», а — «...что без привычных подпорок надо ìíå в жизни сделать и куда без костылей могу ÿ дойти?» (с. 96) (курсив наш. — Ñ. Ê.). И если ответа на этот вопрос нет, если «...поэзию нельзя сделать из материала элементарного, из “да” и “нет”, из “белого” и “черного”, из “стола” и “стула”, без каких-либо украшений, то Бог с ней, обойдемся без поэзии!» (с. 95).
Ñýòèõ-òî позиций Адамовичем и подвергается осмыслению творчество Блока, Анненского, русских символистов и
-236-
поэтов эмиграции; наконец, подвергается перепроверке сама возможность поэзии и — шире — собственного существования.
Да, конечно, «люди не могли бы жить, если бы боги не дали бы им дара забвения», но все же вслед за Адамовичем хочется верить, что одна последняя и главная надежда остается всегда:
...Настанет искупление... И там, Где будет кончен счет земным потерям —
Поймешь ли ты? — все объяснится нам, Все, что мы любим и чему не верим.
П Р И М Е Ч А Н И Я
1Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 196.
2Òàì æå. Ñ. 196—197.
3Òàì æå. Ñ. 197.
4Òàì æå.
5Òàì æå.
6Адамович Г.В. Собр. соч. Стихи, проза, переводы. СПб., 1999.
Ñ.136. Далее стихотворения поэта цитируются по этому изданию с указанием в скобках страницы.
7Ходасевич В.Ф. О новых стихах // Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1: Стихотворения. Литературная критика 1906—1922. Ì., 1996.
Ñ.458.
8Цит. по: Коростелев О. «Без красок и почти без слов...» (поэзия Георгия Адамовича) // Адамович Г.В. Указ. соч. С. 6.
9Цит. по: Коростелев О. Указ. соч. С. 25.
10Адамович Г.В. Собр. соч. «Комментарии». СПб., 2000. С. 265. Далее «Комментарии» цитируются по этому изданию с указанием в скобках страницы.
11Иванов Г.В. Георгий Адамович. «Одиночество и свобода» // Иванов Г.В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3: Мемуары. Литературная критика. М., 1994. С. 613.
12Он же. Конец Адамовича // Там же. С. 607.
13Он же. Георгий Адамович... С. 614.
- 237-
Список рекомендуемой литературы
Аверинцев С.С. «Скворешниц вольных гражданин...» Вячеслав Иванов: путь поэта между мирами. СПб., 2001.
Аверинцев С.С. Разноречия и связанность мысли Вячеслава Иванова // Иванов Вяч. И. Лик и личины России: Эстетика и литературная теория. М., 1995. С. 7—24.
Аверинцев С.С. Системность символов в поэзии Вячеслава Иванова // Аверинцев С.С. Поэты. М., 1996. С. 165—187.
Агеносов В.В. Литература русского Зарубежья (1918—1996). М., 1998.
Адамович Г.В. Вячеслав Иванов и Лев Шестов // Адамович Г.В. Одиночество и свобода. СПб., 2002. С. 243—262.
Азадовский К.М., Лавров А.В. Гиппиус: метафизика, лич- ность, творчество // Гиппиус З.Н. Соч.: Стихотворения; Проза. Л., 1991. С. 3—44.
Акимова А.Н., Акимов В.М. «Лето Господне» И.С. Шмелева как классическая повесть XX века о русском детстве // Наука и культура русского зарубежья. СПб., 1997. С. 152—172.
Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1996.
Бахрах А. По памяти, по записям: Литературные портреты. Париж, 1980.
Беренштейн Е.П. «...Поэт божьей милостью»: Судьба и стихи Константина Бальмонта. Тверь, 1994.
Богомолов Н.А. Жизнь и поэзия Владислава Ходасевича // Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 5—48.
Бочаров С. «Но все ж я прочное звено...» // Новый мир. 1990. ¹ 3. С. 160—167.
Бронская Л.И. Концепция личности в автобиографической прозе русского зарубежья первой половины XX века (И.С. Шмелев, Б.К. Зайцев, М.А. Осоргин). Ставрополь, 2001.
- 238-
Бунин И. Великий дурман. Неизвестные страницы. М., 1997. Бунин И.А. // История русской литературы XX в. (1920—
1990). Основные имена: Учеб. пособие. М., 1999. Бунин И.А.: Pro et contra. ÑÏá., 2001.
В поисках гармонии: о творчестве Б.К. Зайцева: Межвузовский сб. науч. тр. Орел, 1998.
Варшавский В. Незамеченное поколение. Нью-Йорк, 1956. Вейдле В.В. Поэзия Ходасевича // Рус. лит. 1989. ¹ 2.
Ñ. 147—161.
Витковский Е. «Жизнь, которая мне снилась» // Иванов Г.В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1: Стихотворения. М., 1993. С. 5—40.
Волков А.А. Творчество А.И. Куприна. 2-е изд. М., 1981. Воропаева Е. Жизнь и творчество Б. Зайцева: [Вступитель-
ная статья] // Зайцев Б.К. Соч.: В 3 т. Т. 1. М., 1993. С. 5—47. Вячеслав Иванов — творчество и судьба: К 135-летию со
дня рождения / Сост. Е.А. Тахо-Годи. М., 2002.
Гарин И. Орфей безумного века // Гарин И. Серебряный век: В 3 т. Т. 2. М., 1999. С. 361—615.
Гаспаров М.Л. «Поэма воздуха» Марины Цветаевой. Опыт интерпретации // Избр. тр.: В 2 т. Т. 2: О стихах. М., 1997. С. 168—186.
Гаспаров М.Л. Слово между мелодией и ритмом // Избр. тр. Т. 2: О стихах. М., 1997. С. 148—161.
Ãëýä Äæ. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. М., 1991.
Горюнова Р.М. Жанровая специфика эпопеи И.С. Шмелева «Солнце мертвых» // Филол. науки. 1991. ¹ 4. С. 25—32.
Грачева А.М. Революционер Алексей Ремизов: Миф и реальность // Лица: Биогр. альманах. Вып. 3. М.; СПб., 1993.
Грибановский П. Борис Константинович Зайцев: Обзор творчества // Русская литература в изгнании: Сб. ст. / Под ред. Н.П. Полторацкого. Питсбург, 1972.
Д.С. Мережковский: pro et contra / Сост., вступ. ст., коммент., библиогр. А.Н. Николюкина. СПб., 2001.
Дальние берега: портреты писателей эмиграции. М., 1994. Долинский М., Шайтанов И. Диагноз // Вопр. лит. 1996. ¹ 4.
Ñ. 157—172.
Долинский М., Шайтанов И. Кресло в кулисах // Вопр. лит. 1991. ¹ 3. С. 46—88.
Зинаида Гиппиус: Новые материалы. Исследования. М., 2002.
- 239-
Злобин В. Тяжелая душа. Вашингтон, 1970.
Зорин А. Начало // Ходасевич В. Державин. М., 1988. С. 5—36. Ильин И.А. О тьме и просветлении: Книга художественной
критики: Бунин. Ремизов. Шмелев. М., 1991.
Казак В. Лексикон русской литературы ХХ века. М., 1996. Каштанова И.А. Л.Н. Толстой и А.И. Куприн: (К вопросу о
творческих связях). Тула, 1981.
Кодрянская Н. Алексей Ремизов. Париж, 1959.
Коростелев О. «Без красок и почти без слов...» (поэзия Георгия Адамовича) // Адамович Г.В. Собр. соч. Стихи, проза, переводы. СПб., 1999. С. 5—74.
Коростелев О.А. Мережковский в эмиграции // Литературоведческий журнал. 2001. ¹ 15. С. 3—17.
Крейд В. Поэзия первой эмиграции // Ковчег: Поэзия первой эмиграции. М., 1991. С. 3—21.
Крейд В. Поэт серебряного века // Бальмонт К.Д. Светлый час: Стихотворения. М., 1992. С. 5—26.
Кудрова И.В. После России. Марина Цветаева: годы чужбины. М., 1997.
Кузнецова Г. Грасский дневник. М., 1995.
Кукин М.Ю. Зримое и незримое в поэтическом мире: Последнее стихотворение Ходасевича // Начало: Сб. работ мол. уче- ных. Вып. 2. М., 1993. С. 157—180.
Кулешов Ф.И. Творческий путь А.И. Куприна: 1907—1938. 2-е изд., перераб. и доп. Минск, 1983.
Кумпан К.А. Д.С. Мережковский — поэт (у истоков «нового религиозного сознания») // Мережковский Д.С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 5—114.
Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Поэт Константин Бальмонт: Биография. Творчество. Судьба. Иваново, 2001.
Левин Ю.И. О поэзии Вл. Ходасевича // Левин Ю.И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998. С. 209—267.
Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918— 1940). Т. 1: Писатели русского зарубежья. М., 1997.
Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918— 1940). Т. 2: Периодика и литературные центры. М., 2000.
Любомудров А.М. К проблеме воцерковленного героя (Достоевский, Зайцев, Шмелев) // Христианство и русская литература: Сб. третий. СПб., 1999. С. 356—366.
- 240-