Глава 5. Новая концепция интеллектуального права

   Проведённые мною исследования убеждают в следующем:

  -- Господствующая в сегодняшней России концепция интеллектуального права внутренне противоречива и грешит множеством принципиальных и "мелких", но важных системно-логических ошибок.

  -- Значительная часть этих ошибок влилась в теорию интеллектуальной собственности из общей теории права, в частности из "теории государства и права".

  -- Пропагандируемая многими авторами идея замены понятия 'интеллектуальная собственность' словосочетанием "исключительные права" не обеспечивает никаких заметных преимуществ субъектам интеллектуального права, но служит непрерывным источником разнообразных противоречий и системно-логических ошибок -- как в теории интеллектуального права, так и в практике отечественного законодательства.

  -- Действующий сегодня в Российской Федерации "пакет законов об интеллектуальной собственности" не защищает самые важные объекты интеллектуальной собственности (идеи) и плохо защищает те права создателей интеллектуального продукта, которые в этом пакете всё-таки признаны заслуживающими правовой защиты.

  -- Совершенно не урегулированы законодательно отношения автора и редактора. Особенно -- в области популяризации современных достижений науки.

  -- Взаимоотношения создателя интеллектуального продукта с государством всё ещё строятся на базе ошибочного принципа превалирования "государственных интересов" над интересами личности.

  -- Законодательство в сфере интеллектуальной собственности существенно отстаёт даже от критикуемой нами -- сложившейся на сегодня в России -- теории интеллектуального права.

  -- Преподавание права в вузах сегодняшней России имеет опасный дифферент в сторону бездумного изучения буквы действующего сегодня закона -- в ущерб общетеоретическим философским и системно-логическим проблемам теории права.

  

   О некоторых общих положениях интеллектуального права

   По моему убеждению, многие принятые на сегодня общие положения правовой теории настолько же нелогичны, насколько нелогичны вытекающие из них законы.

   Само построение вышеприведённого предложения свидетельствует о несогласии автора с общепринятой трактовкой законов как "источника права".

   В подобной трактовке явственно просматривается принципиальная системно-логическая ошибка.

   Закон не может, закон не должен быть источником права.

   Элементарная, типичная для России ситуация: Президент издал Указ; Конституционный суд признал сей Указ неконституционным -- то есть не имеющим права на существование. Смешной вопрос -- является ли этот указ источником права. Нет, конечно!

   Мы, как известно, уже сделали немало шагов в направлении автократии (или -- плутократии). Как оценить те законы, которые способствовали движению в этом направлении? Разве их следует считать источниками права? Скорее -- бесправия.

   Разумеется, если признавать государство аппаратом подавления, надстройкой над Обществом, придётся признать законными все "волеизъявления" властей. Только в рамках такого подхода можно смотреть на изданный в интересах государства (точнее, тех групп, которые каким-то путём установили свою власть в стране) закон как легитимное построение, способное стать источником чего-либо. Однако на этом пути легко прийти к полному абсурду, причислив, например, к источникам права не только "акты органов местного самоуправления" и "нормативные акты министерств субъектов", но и "приказы, постановления, инструкции министерств и других государственных комитетов бывшего СССР" [24].

   Разве министерство -- законодательный орган? Разве его дело -- как исполнительного органа -- не соблюдать законы, а творить их? Где же тут пресловутое разделение властей?

   Хорошенькое получается "право" -- творимое кем попало и когда попало.

   Что же является критерием правозаконности закона? Только его соответствие праву. И ни в коем случае не наоборот!

   Проведённый нами анализ показал следующее. Установившаяся путаница в системно-логических соотношениях понятий "право" и "закон" вызвана, прежде всего, ошибочным толкованием этих терминов. А также термина "источник".

   Согласно БСЭ (т. 10), "источники права, юридическое понятие, охватывающее вопросы о силе создающей право, и силе, придающей ему общеобязательный характер. Термин "источники права" употребляется в научной литературе и в смысле источников познания права, т.е. материалов, которые содержат данные, позволяющие познать характер и содержание права различных государств в разные эпохи (тексты законов, записи обычаев, судебные дела, выступления юристов, летописи и исторические хроники, археологические памятники и т. д.)".

   Приведённая цитата свидетельствует о двух вещах. Её автор (А.Ф. Шебанов) совершенно не заботился о соблюдении основных законов формальной логики. Что в энциклопедиях встречается нередко, но абсолютно недопустимо в научном языке, тем более -- в юридическом. Собственно, Шебанов просто честно отобразил устоявшийся синкретичный подход к природным и языковым феноменам.

   Но если действительно кто-то некогда воскликнул: "Пусть рухнет мир, но победит юстиция!", то нам остаётся воскликнуть: "Пусть рухнет привычная концепция, но восторжествует логика!". Ибо во-вторых, цитата из БСЭ наглядно свидетельствует: не надо один и тот же термин использовать в разных значениях.

   В образовании этой логической ошибки наверняка сыграло свою чёрную роль и привычно-неряшливое употребление термина "исторические источники" -- как всё, без какого-либо изъятия, "непосредственно отражающее исторический процесс и дающее возможность изучать прошлое человеческого общества, т. е. всё, созданное ранее человеческим обществом и дошедшее до наших дней в виде предметов материальной культуры, памятников письменности, которые позволяют судить о нравах, обычаях, языке народов".

   Правда, историки, слава Богу! не претендуют на толкование "исторических источников" как "источников исторического процесса". Юристы, к несчастью, пошли в этом заблуждении дальше историков, причислив такие же по сути "исторические источники" (т.е всего лишь источники для процесса познания) к "источникам права".

   Конечно, этот общеюридический алогизм родился не сегодня. Как утверждает БСЭ, "Впервые термин "источники права" применил римский историк Тит Ливий, назвавший законы двенадцати таблиц источником всего публичного и частного права". Если и не извинить, то понять Ливия можно: он был всё-таки не юрист, а историк; и хотя и жил много позже Аристотеля, но формальной логики почему-то не знал. Но для юриста это непростительно.

   Ибо в естественных науках понятие "источник" не вызывает каких-либо логических заблуждений. Например, "источники света, излучатели электромагнитной энергии в видимой, ультрафиолетовой и инфракрасной частях спектра. Естественными источниками света являются Солнце, Луна, звёзды, атмосферные электрические разряды и др., искусственными -- устройства, превращающие энергию любого вида в энергию оптических излучений". (Строго говоря, в отношении Луны здесь допущена системно-логическая ошибка: Луна не источник, а всего лишь ретранслятор света).

   "Источники тока, устройства, преобразующие различные виды энергии в электрическую".

   Совершенно очевидно, что, с точки зрения логики, источник есть причина, порождающая определённое следствие. И эта схема необратима. Хорошо бы выглядело утверждение: "Ток -- источник аккумулятора"? А кто посмеет отрицать, что закон всё-таки -- следствие права, а не наоборот!

   Следовательно, закон принципиально не может быть источником права, -- являясь следствием права.

   Но закон и не должен быть источником права.

   Трудно не согласиться с С.С. Алексеевым [32]: "14. Право как явление цивилизации и культуры. Как и в отношении государства, необходимо решительно преодолеть укоренившийся в науке и в общественном мнении нашей страны представления о праве, о его роли в жизни общества, т.е. изменить сам угол зрения на право.

   Нужно всему российскому обществу утвердиться в том, что право не сводится к законам, иным актам, выступающим в качестве орудий государственной власти. Оно самостоятельный, высокозначимый феномен цивилизации и культуры. Право призвано оптимально регулировать общественные отношения в условиях демократии -- народовластия, экономической свободы, свободы личности. Как явление цивилизации и культуры оно способно "умерить", "обуздать" негативные стороны государственной власти, быть носителем и гарантом прирождённых естественных прав и свобод человека, дать гарантированный простор свободному развитию индивидуальности, раскрепощению автономной личности.

   Существенное значение в современную эпоху развития цивилизации приобретают нравственная сторона жизни людей, начала гуманизма, духовные принципы и ценности. И эти духовные начала, принципы, ценности в нынешнее время в наибольшей степени могут быть выражены как раз в праве; именно в праве они реализуются в самых существенных для человека категориях -- свободы, справедливости, высокого достоинства, юридического равенства и юридической защищённости личности, незыблемости прирождённых прав и свобод человека. С этой точки зрения, право призвано стать своего рода стержнем развития общества, фокусом общественно-политической жизни".

   На языке системоанализа сказанное Алексеевым означает следующее: право должно стать намордником, надеваемым Обществом на государство, -- чтобы оно, государство, работало на Личность, на Общество, а не на себя; и чтобы Общество всегда могло собственную подсистему -- государство -- осадить и поставить на место: единственное достойное для государства место -- место слуги народа.

   Однако ещё важнее следующий аспект:

   Право порождается Обществом (Наукой от имени Общества).

   Закон -- порождение государства, представляющего собой подсистему Общества,

   наёмный механизм управления Обществом.

   Следовательно, право иерархически выше закона.

   Право -- источник закона.

   Не вытекающий из права закон юридически ничтожен.

   Что касается источников самого права, то ими являются философские теории и взгляды, правовое самосознание народа, выводы и концепции правовой науки, социологические опросы; концепции и парадигмы, сформированные Концептуальной ветвью механизма управления Обществом и утверждённые на всенародных референдумах.

   И пусть будущие историки изучают право прошедших эпох именно по этим источникам. Но отнюдь не по законам. Нередко написанным вопреки праву, узурпаторами власти и безграмотными законодателями, лоббирующими чьи-то малопочтенные шкурные частные интересы.

   Представляете в качестве "источника права" сегодняшний закон об авторских правах (см. ниже системно-логическую критику этого корявого во всех отношениях документа). Или патентный закон. Право не может быть столь безграмотным.

   Гораздо справедливее, а главное -- логичнее -- отнести к источникам права концепции С.С. Алексеева. 3акон не должен жить (да практически и не живёт) дольше, чем породившее его правительство (выражаясь в последнем случае фигурально-обобщённо). А они, эти правительства, такие недолговечные! Право же -- плод непрерывного прогресса Общества. И отражено оно вовсе не в законах, а в научных трудах, философских трактатах, национальных эпосах и сказаниях.

   То есть в известном смысле право "отражено" в законе -- если закон правовой. (Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь отважился утверждать, что неправовой закон может быть "источником"). Закон есть реализация права. И эта реализация чаще всего грешит искажениями. И что для чего является "лекалом", эталоном? Разумеется, право -- лекало для закона.

   С системно-логических позиций, существуют две самостоятельные системы -- право и законодательство. Обратите внимание: даже в этом -- общности выражаемого понятия -- слово 'закон' "не тянет": оно неспособно соответствовать ситуации, пребывая в единственном числе. Только во множественном. В отличие от термина "право", прекрасно работающего во всех ситуациях.

   Как две самостоятельные системы право и законодательство (система законов) могут соотноситься по разному: вообще ни в чём не совпадать (что, как понятно любому непредвзятому человеку, реализуется, когда власть в стране захватывает кучка узурпаторов и строит своё деспотическое государство); могут эти две системы с разной степенью полноты пересекаться. Но совпадать они в принципе не могут. Как идеальная модель и её "грубая" вещественная реализация.

   Многие современные теоретики прекрасно понимают наше последнее утверждение. Например, В.И. Леушин [9] : "Стремление отождествить право и закон имеет определённое основание (правда, в данном случае правильнее было бы употребить слово 'объяснение' , АП): в этом случае рамки права строго формализуются, правом признаётся лишь то, что возведено в закон; вне закона права нет и быть не может (а вот это абсолютно нелогично, к чему мы ещё вернёмся, АП). Особо отметим, если под правом понимать только нормы права, то вывод о тождестве права и закона неизбежен, поскольку вне источников права юридические нормы не существуют (ошибочное утверждение, АП). Однако право нельзя сводить к нормам. Кроме норм оно (повторим) включает в себя социально-правовые притязания (естественное право) и субъективные права. В этой триаде назначение норм состоит в том, чтобы социально-правовые притязания трансформировать в субъективные права -- "юридическую кладовую" всевозможных духовных и материальных благ. Следовательно, право охватывает сферу не только должного (нормативные и индивидуальные предписания и решения), но и сущего (реальное использование юридических возможностей, реальное использование обязанностей). Право есть и регулятор, и появляющаяся в результате регулирования юридическая форма (Леушин здесь почему-то пишет "юридическая фирма", АП) общественных отношений, представляющих бытие общества.

   При таком широком понимании права становится очевидным, что его содержание создаётся обществом и лишь придание этому содержанию нормативной формы, т.е. "возведение в закон", осуществляется государством. Формула "Право создаётся обществом, а закон -- государством" наиболее точно выражает разграничение права и закона. ...Закон может быть неправовым, если содержанием его становится произвол государственной власти. Подобные законы можно определить как формальное право, т.е. право с точки зрения формы, но не содержания. (Правильнее, разумеется, такие законы считать ничтожными, АП ). Жизнь показывает, что и законодательство в целом может не иметь ничего общего с истинным правом (тоталитарные государства) (см. схему)".

   На упомянутой схеме Леушин приводит три случая: тоталитарное государство, либеральное государство, правовое государство. В первом случае круги, означающие право и закон, не соприкасаются. Во втором случае они пересекаются, образуя около 40 % общей площади. В третьем случае общая площадь доходит на схеме Леушина до 70 %. Последнее весьма примечательно: можно сделать вывод, что и Леушин чётко представляет невозможность полного совпадения права и закона. Для нас же этот вывод с железной необходимостью вытекает из системно-логических соображений: если бы совпадение было полным, мы имели одну систему вместо двух, и не было бы никаких оснований вообще говорить о праве и законе -- следовало бы толковать только о чём-то одном.

   Тем не менее, вышеприведённая цитата содержит ряд логических противоречий. Утверждение "правом признаётся лишь то, что возведено в закон; вне закона права нет и быть не может" тут же опровергается ниже: "Однако право нельзя сводить к нормам. Кроме норм оно включает в себя социально-правовые притязания (естественное право) и субъективные права". Ёщё сильнее "самоопровержение" автора цитаты, приведённое им ещё дальше: "Право создаётся обществом, а закон -- государством". Ведь коль скоро последнее утверждение истинно, утверждение "вне закона права нет" ложно -- что неопровержимо вытекает из законов формальной логики.

   Честно говоря, подобная манера рассуждений, которую нам демонстрирует В.И. Леушин, не просто нам не нравится; мы бы отважились назвать её малопригодной для изложения основ правовой теории в официально рекомендованном Мин.образования РФ учебнике (тем более "для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности "Юриспруденция"). Хотя и нельзя не признать, что этот учебник, на наш взгляд, во многом превосходит все остальные ныне "действующие" учебники по теории государства и права. Что, как мы думаем, свидетельствует об общем уровне соответствия отечественного правоведения нормам формальной логики.

   Я считаю совершенно необоснованным также и ходячее утверждение о неразрывности государства и права. То есть государство действительно не может существовать без права. Однако из этого вовсе не вытекает, что право не может существовать без государства. Может -- хотя бы уже потому, что право создаётся не государством, а Обществом. С этим согласен даже Леушин (см. вышеприведённую цитату). Общество -- более высокая ступень в системной иерархии организации жизнеобеспечения людей; государство --подсистема Общества. В Праве Общество формулирует свои предписания государству -- как ему следует себя вести в интересах Общества. Государство -- строго на основе Права -- формирует законы -- предписания самому себе (сиречь чиновникам) и отдельным членам общества -- "гражданам".

   Такова идеальная системно-логическая картина Мира. А всяческие от неё отклонения ничего не доказывают. Кроме одного -- с ними необходимо решительно и целеустремлённо бороться. А не ограничиваться фиксацией разнообразных случаев узурпирования власти разномастными недобросовестными политиканами. Изучение всех случившихся аномалий -- это удел историков. А вовсе не правоведов.

   Как известно, гипотез о происхождении государства не меньше, чем концепций Культуры. (Что само по себе говорит о явном неблагополучии в данной области науки). Однако бесспорно одно: только системный подход даёт удовлетворительные ответы там, где все иные подходы никаких членораздельных ответов выдать не в состоянии. Исходя из этого бесспорного положения, посмотрим на историю государства с системных позиций.

   Государство есть подсистема Общества, которой последнее поручает управление собой на определённых (установленных Обществом) условиях. Резонно предположить, что государство и возникло именно тогда, когда Общество ощутило явную потребность в координации всех своих подсистем, в организации информационных и вещественных потоков, необходимых для оптимизации взаимодействия всех компонентов Общества. Это и составляет предназначение государства, именно в этом его суть. Всё остальное, как минимум, второстепенно. Когда говорят, что "государство -- политическая организация общества", забывают, что Обществу на деле вовсе не нужны никакие политики, нужны добросовестные и умелые управленцы, способные минимизировать общие потери, неизбежно связанные с управлением столь сложной системой как Общество. Политика -- всего лишь способ навязать Обществу в качестве управленца именно себя, любыми способами отпихнув (в самом буквальном значении слова) от кормила всех возможных конкурентов в борьбе за власть. Для подавляющего большинства политиков эта борьба становится самодовлеющей, власть -- единственной целью, а кормило превращается в кормушку.

   В интересах Общества найти и узаконить внеполитические методы формирования собственной подсистемы управления -- государства. И уж конечно надо полностью исключить любые возможности лоббирования чьих-то частных интересов в каких бы то ни было органах управления Обществом. В них должны трудиться только высокообразованные профессионалы, способные осознать важность для всех оптимизации критериев эффективности надсистемы -- Общества -- ценой пресечения "проклятия субоптимизации", в процессе борьбы всех против всех, при безудержном стремлении максимизировать собственную платёжеспособность за счет снижения удельной платёжеспособности всех остальных. И этих профессионалов надо отбирать так же тщательно и по объективным критериям, как отбирают лётчиков и космонавтов. Ибо выбор политическими методами с удручающим постоянством приводит к власти далеко не самых лучших представителей человечества. (Если кому-то мало России, довольно взглянуть на сегодняшнюю Америку). Не случайно ещё в 1938 г. знаменитый Бернард Шоу заметил: "Двуногое животное, занятое политикой, не выдерживает звания человека. Сотворившие его силы обязаны создать что-нибудь более совершенное".

   Никита Николаевич Моисеев в своё время описал наглядную модель рассматриваемой ситуации: экипаж утонувшего корабля в одной лодке. Существует единственная общая стратегия, максимизирующая вероятность доплыть до берега всем вместе (следовательно, и каждому в отдельности), исключающая борьбу интересов в порядке рыночной конкуренции. Как только кто-то из экипажа предпочтёт совместным усилиям поедание ослабевших соседей --этот несчастный сразу же снижает вероятность для себя лично добраться до берега.

   К сожалению, сегодня превалируют рыночно-политические настроения и рыночная же манера взаимодействия всех подсистем Общества. При этом роль государства становится в основном отрицательной. В кибернетике существует один неприятный закон: если подсистема управления сама себя оценивает по своим "внутренним" критериям эффективности, никак не связанным с эффективностью управляемой системы, -- в этой ситуации неизбежно реализуется наиболее удобный для управляющей подсистемы закон управления: полная дестабилизация управляемой системы. Всё больше признаков, что в сегодняшней России сложилась именно такая ситуация.

   Достойно сожаления, что ясные системно-логические подходы к анализу соотношения таких важнейших понятий, как общество и государство, не находят места в учебниках, где всё ещё предпочитают старые привычные "осторожно-многоаспектные" (хотя и весьма непоследовательные в смысле развития мысли) "исторические" рассуждения. Например, В.М. Корельский [9] пишет: "Соотношение общества и государства. Общество и государство, их отношения -- кардинальная для науки теории государства и права проблема, которая, несмотря на её несомненную важность и актуальность, изучена слабо. Долгое время научная мысль вообще не делала различий между обществом и государством. Лишь с наступлением буржуазной эпохи учёные стали (хотя сначала только терминологически) разделять политическое государство и общество, гражданское общество и правовое государство, рассматривать некоторые аспекты их взаимодействия. Марксизм трактует соотношение общества и государства главным образом под углом зрения учения о базисе и надстройке.

   Общество возникло задолго до государства и длительное время обходилось без него. Объективная потребность в государстве появилась по мере усложнения внутреннего строения общества (социального расслоения), обострения в нём противоречий из-за несовпадения интересов социальных групп и увеличения числа антиобщественных элементов. Следовательно, государство пришло на смену отживающей свой век родовой организации как новая форма организации изменившегося и усложнившегося общества. Процесс возникновения государства был, по-видимому, полусознательным, полустихийным.

   Весь опыт мировой истории доказывает, что обществу со сложной структурой, раздираемому противоречиями, имманентна (внутренне присуща) государственная организация. В противном случае ему неизбежно грозит саморазрушение. Значит, государство есть организационная форма структурно сложного общества, которое здесь выступает как государственно-организованное.

   Государство -- социальный институт всего общества, оно выполняет многие функции, обеспечивающие жизнедеятельность последнего. Его основное назначение заключается в управлении социальными делами, в обеспечении порядка и общественной безопасности. Государство противостоит антисоциальным, разрушительным силам, а потому само должно быть мощной организованной силой, иметь аппарат (механизм) управления и принуждения. Иначе говоря, по своей глубинной сути государство -- явление общесоциальное и конструктивное, чем и обусловлена его великая жизнеспособность. Политическим и классовым оно становится постепенно, по мере развития в обществе классов, антагонистических отношений. С расколом общества на классы, с возникновением классовых антагонизмов экономически господствующий класс подчиняет себе государство. Но и в этих условиях оно выполняет в определённой мере конструктивно-социальные функции.

   С появлением государства начинается сложная и противоречивая история его взаимодействия с обществом. Как форма организации общества и управляющая система, государство выполняет функции в интересах всего общества, разрешает возникающие в нём противоречия, преодолевает кризисные ситуации. Вместе с тем иногда оно может играть и деструктивную роль -- возвышаться над обществом, огосударствлять его, т. е. проникать во все общественные сферы, сковывать их, ослаблять и разрушать общественный организм. Но в общем и целом государство движется вместе с обществом вперёд, постепенно становится более современным и цивилизованным, сохраняя при этом относительную самостоятельность по отношению к обществу.

   Именно в диалектическом единстве определяющего влияния общества на государство и относительной самостоятельности последнего заключена суть противоречивого их взаимодействия, имеющего принципиальное методологическое значение. Причём степень такой самостоятельности государства в силу разных причин может колебаться от минимальной до чрезмерной. Необходимая и разумная мера её предопределяется в конечном счёте объективными потребностями каждого исторически конкретного общества".

   Эта длинная цитата оставляет неоднозначное впечатление. С одной стороны, она содержит несколько абсолютно верных утверждений, но с другой, -- изобилует внутренними логико-системными противоречиями. Нельзя не согласиться с утверждением, что отношения общества и государства -- кардинальная проблема. Но почему только для "науки теории государства и права"? На самом деле это главная проблема правоведения вообще -- как предельно общей теории права, так и любой её подсистемы (в строгом соответствии с Теоремой Гёделя, см выше). И почему В.М. Корельский не делает из собственных рассуждений логически из них вытекающий конечный вывод о том, что "теория государства" -- всего лишь подраздел общей теории права? Что давно назрела необходимость в университетских курсах "теории государства и права" как минимум переставить местами понятия "право" и "государство"? (Что, к слову, уже и делается иногда).

   Многие последующие рассуждения Корельского (правильные с позиций системоанализа) категорически исключают допустимость такого словосочетания как "политическое государство". Остаётся предположить, что в устах автора цитаты это просто дань привычке, дань устоявшимся профессиональным штампам, произносимым без участия левого полушария.

   Совершенно справедливо утверждение, что Общество возникло задолго до государства и длительное время обходилось без него. Системный подход предписывает сделать из этого однозначный вывод: Общество породило государство -- когда в последнем возникла осознанная Обществом потребность. Следовательно, Общество не только "первороднее" государства, но и выше его в иерархической структуре систем обеспечения человеческой жизнедеятельности. Отсюда -- неизбежный конечный шаг: признание государства подсистемой Общества.

   Ибо две взаимосвязанных прямыми и обратными связями (о чём вспоминает и сам Корельский) системы всегда находятся в иерархическом соподчинении. При этом система, возникшая раньше, большая по объёму и важности для общих элементов систем, всегда будет надсистемой, а другая система -- с железной необходимостью --подсистемой первой системы. И разве кто-либо посмеет оспорить, что государство возникло не только позже Общества и никоим образом не иначе, как только из его "недр", но и что Общество безусловно больше и важнее для людей, чем государство. Ведь обходилось же Общество без государства "длительное время" -- по заявлению самого Корельского.

   Но для конечного логически бесспорного вывода автору цитаты чего-то не хватает. Быть может, всё той же самой пресловутой "политической воли"? Или ему (как и всем иным авторам учебников) довлеет привычка к округло-осторожненьким, с "приседаниями", рассуждениям "исторического", а не системно-логического толка?

   Нельзя не возразить автору цитаты и по некоторым чисто формально-логическим соображениям. Например, "Значит, государство есть организационная форма структурно сложного общества". Никакой вещественный объект не может считаться "формой" чего бы то ни было. Форма (наряду с содержанием) --характеристика объекта. Никакой объект не может быть "формой" другого объекта.

   Согласно законам системоанализа, два объекта могут соотноситься только в трёх конфигурациях:

  -- Как равнорядовые, равноуровневые подсистемы некой системы

  -- Как система и её собственная подсистема

  -- Как система и её метасистема.

   Выше было однозначно доказано, что государство -- подсистема Общества. Писать о подсистеме как о "форме" системы ошибочно не только системно-логически, -- это нелепо даже чисто лингвистически.

   Не совсем оправдано утверждение автора цитаты "Государство противостоит антисоциальным, разрушительным силам". "Должно противостоять" -- это было бы логически верно. Ибо несколькими строчками ниже автор противоречит сам себе: "Вместе с тем иногда оно может играть и деструктивную роль -- возвышаться над обществом,...ослаблять и разрушать общественный организм".

   Трудно согласиться с цитатой и в этой части: "государство ...постепенно становится более современным и цивилизованным". Почему, собственно, постепенно? Разве это нужно Обществу -- терпеть, пока его собственное государство постепенно соизволит стать "более цивилизованным"? Что это за мистика такая? Почему бы Обществу просто не предписать государству (законодательно -- исходя из отработанного наукой Права) с завтрашнего дня стать настолько современным и цивилизованным, насколько это необходимо современному Обществу?

   Ниже г-н Корельский пишет: "Существуют ли пределы самостоятельности государства по отношению к обществу? Такие пределы есть, но они тоже относительны, подвижны и оценочны". Вопрос -- кому это нужно? Государству? -- вероятно. Но разве интересы государства не ниже по приоритетности, чем интересы Общества? Без сомнения, ниже. Пределы "самостоятельности" государства на деле определены совершенно точно: это пределы самостоятельности подсистемы по отношению к своей надсистеме. Иначе говоря, критерии эффективности государства должны быть частными производными от критериев эффективности Общества, цели государства не смеют противоречить целям Общества, пресловутая "государственная безопасность" может приноситься в жертву безопасности Общества.

   Поскольку государство -- слуга народа, вполне уместно применить к нему знаменитые законы роботехники Айзека Азимова. Вот эти законы:

   Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием способствовать причинению ему вреда;

   Робот подчиняется всем командам человека, если они не противоречат первому закону;

   Робот заботится о собственной безопасности, если это не противоречит первому и второму законам.

   Смею заметить: "стиль А. Азимова" -- это именно то, чего так остро не хватает сегодняшним законам Российской Федерации -- начиная с Конституции РФ. (Впрочем, и законам многих других стран).

   Следует, на наш взгляд, решительно высказаться и против распространённого сегодня толкования столь важных понятий как "гражданское общество" и "правовое государство". Во всех (доступных мне сегодня) источниках гражданское общество (в конечном итоге непоследовательных и, как правило, маловразумительных рассуждений) толкуется как некий "сухой остаток" -- за вычетом из Общества государства. Правовое государство толкуется как такое, которое соблюдает законы. (Что особенно "приятно", если вспомнить, что в рамках подобных концепций эти законы само государство и пишет исключительно по собственным понятиям).

   Ещё раз обратимся к цитате из г-на Корельского: "Отмеченное касается прежде всего гражданского общества и правого государства. Гражданское общество как система социальных, социально-экономических, социально-политических объединений граждан (институтов, структур), действующих на началах самоуправления, и правовое государство, где государственная власть функционирует на правовых началах, в рамках закона, логически и сущностно связаны между собой".

   Сначала несколько предварительных замечаний формального характера. Во-первых, несколько удивляет утверждение автора, что "объединения граждан" якобы функционируют не на правовых началах. Неважно, что автор цитаты "имел в виду" -- важно, что у него получилось. Мы ведь проводим не что-нибудь, а именно системно-логический анализ. Во-вторых, не так уж просто сразу понять, что именно "связаны между собой". Юристу необходимо заботиться о строгости и ясности фразы. И наконец, как понимать это "логически и сущностно". Противопоставление здесь вряд ли корректно: ведь если формальная логика действительно не учитывает содержание высказываний, то диалектическая логика как раз и озабочена более всего именно сущностью изучаемых ею объектов.

   Обратим внимание ещё на одну цитату из [9]: "С относительной самостоятельностью сопряжено воздействие государства на общество. В этом воздействии ведущая роль, несомненно, принадлежит обществу, которое выступает социально экономической основой государства, определяющей его природу, могущество и возможности". В рамках предложенной нами концепции Общество вовсе не какая-то неопределённая "основа" государства -- поскольку является совершенно определённой метасистемой государства. Со всеми вытекающими из этого структурными и функциональными последствиями (см. выше).

   Ещё цитата : "Воздействие общества на государство принято считать прямой связью, а воздействие государства на общество -- обратной". В этой короткой цитате две системно-логических ошибки. Прямая связь та, по которой от системы управления к управляемым элементам поступают управляющие сигналы ("команды"), обеспечивающие гомеостазис управляемой системы или её переход из одних состояний в другие. По обратным связям от управляемых элементов поступают сведения ("доклады") подсистеме управления о результатах выполнения её ранее поступивших команд. По этим сведениям ("информации") подсистема управления корректирует свои последующие команды. При отсутствии отрицательных обратных связей -- противодействующих по определённым алгоритмам поступающим командам управления, -- вся управляемая система (метасистема по отношению к подсистеме управления) идёт вразнос -- вплоть до разрушения и полного прекращения функционирования.

   Таким образом, в цитате показано полное непонимание сути прямых и обратных связей. Уж если говорить о воздействии общества на государство и о воздействии государства на общество, то в обоих случаях имеет место пара связей: прямая связь и обратная связь. Государство -- в рамках установленных для него Обществом полномочий -- осуществляет оперативное управление Обществом. В стратегическом плане -- через науку -- Общество управляет государством: устанавливает его оптимальную структуру, допустимые методы управления, круг обязанностей и соответствующих полномочий, запреты и ограничения; средства, выделенные на решение установленных задач.

   Это и есть вторая ошибка автора цитаты. Ещё раз приходится убедиться в слабости системно-логических познаний сегодняшних российских юристов. (Возражения типа "Но это ведь всего лишь авторы учёбников" всерьёз принять нельзя. Ибо учебники должны как раз писаться лучшими из лучших -- исходя из принципа, что каждый учёный должен позаботиться о смене, то есть обязан трудиться и на педагогической ниве, а те, кто учит, должны это делать на собственных разработках, на накопленном "собственным горбом" научном опыте, а не тиражировать затёртые чужие банальности).

   Сделаем ещё одно замечание о соотношении сфер компетенции государства и Общества.

   М.Н. Марченко в [8] пишет: "Проблема соотношения права и закона существовала всегда, с древнейших времён, с тех пор, как появилось право. Рассматривалась эта проблема множество раз как в рамках зарубежного, так и отечественного права. Последние, весьма острые и в такой же мере бесплодные по своим результатам споры в нашей стране приходились на 60-е -- 80-е годы. Каждая из спорящих сторон приводила свои собственные, на её взгляд самые убедительные аргументы, стремилась склонить на свои позиции как можно большее число последователей, однако, в практическом плане всё оставалось без изменений.

   Актуальность проблемы соотношения права и закона сохраняется и поныне. Более того, она не только сохраняется, но периодически, особенно в переходные, сопровождаемые усилением социальной напряжённости в обществе, периоды, значительно обостряется. Причина этого усиления внимания заключается в том, что эта, на первый взгляд сугубо "кабинетная", академическая проблема имеет не только и даже не столько теоретическое, сколько прикладное, практическое значение.

   Разумеется, эта значимость обусловлена прежде всего характером и особенностями самой проблемы, суть которой кратко сводится к тому, что не все нормативные акты -- законы исходят (издаются или санкционируются) от государства и являются правовыми законами.

   Существуют законы, соответствующие правовым критериям, которые следует, с точки зрения авторов -- сторонников данных суждений -- считать правовыми. Здесь право и закон совпадают. Но есть и такие законы, которые не отвечают правовым критериям, и, следовательно, с правом не совпадают.

   Нетрудно заметить, что в данном случае, в разрешении проблемы соотношения права и закона, как и в случаях решения вопроса о соотношении государства и права, сталкиваются два различных взгляда и подхода. Один из них сориентирован на то, что государство является единственным и исключительным источником права, что всё то, о чём говорит государство через свои законы -- это и есть право.

   Другой же взгляд или подход к разрешению проблемы соотношения государства и права, а вместе с тем -- права и закона основывается совершенно на других постулатах. А именно на том, что право как регулятор общественных отношений считается "по меньшей мере относительно независимым от государства и закона или даже предшествующим закону, например, в качестве надисторичного естественного права или в качестве права общественного, социально-исторически обусловленного, распадающегося в объективных общественных отношениях" (В.А. Четвернин. Демократическое конституционное государство: введение в теорию. М., 1933).

   В данном случае, как нетрудно понять, мы имеем дело с совершенно иным правопониманием и с иным представлением о соотношении государства и права, а также -- права и закона. Государство и право признаются не только относительно самостоятельными друг по отношению к другу институтами, но и в равной мере производными от объективных отношений и условий, складывающихся в пределах гражданского общества.

   Право при этом определяется не иначе, как форма выражения свободы в общественных отношениях, как мера этой свободы, форма бытия свободы, "формальная свобода". В развёрнутом виде оно представляется как "претендующий на всеобщность и общеобязательность социальный институт нормативного регулирования общественных отношений в целях разумного устройства человеческого общежития путём определения меры свободы, прав и обязанностей и представляющий собой воплощение в обычаях, традициях, прецедентах, решениях референдумов, канонических, корпоративных, государственных и международных нормах правового идеала, основанного на принципах добра, справедливости и гуманизма и сохранения окружающей среды" (С.А. Емельянов. Право: определение понятия. М., 1992).

   Что же касается государства, то оно при таком правопонимании не только не рассматривается в качестве творца или источника права, но, наоборот, само представляется повсеместно связанным, или, по крайней мере, значительно ограниченным в своих действиях правом. Оно представляется в качестве института, который не столько устанавливает, сколько формулирует или выводит право, благодаря законотворческой деятельности, из объективно существующей экономической, социально-политической и иной действительности.

   Государство представляется исключительным творцом и источником законов, но, отнюдь, не права. Оно монополизирует законотворческую, но вовсе не правотворческую деятельность, ибо законотворчество и правотворчество, а вместе с тем, закон как результат процесса законотворчества и право как продукт процесса правотворчества, согласно развиваемым при таком подходе воззрениям, отнюдь не всегда совпадают.

   Каков же критерий "правовых законов"? Какие законы можно рассматривать как совпадающие с правом, а какие нельзя? Наконец, какие существуют объективные основания для отнесения одних законов к разряду правовых, а других -- к разряду неправовых? Что делает одни законы правовыми, а другие -- неправовыми?

   Эти и другие им подобные вопросы издавна занимали внимание отечественных и зарубежных юристов и философов. Однако удовлетворительного ответа на них до сих пор не было найдено. Учёными-юристами и философами предлагались различные основания -- для разграничения права и закона, правовых законов и неправовых, но все они вызывали и вызывают лишь дальнейшие вопросы и дискуссии.

   Ещё в конце 19 -- начале 20 веков в отечественной и зарубежной литературе в качестве такого критерия предлагалось, например, считать "общую волю", то есть волю всего общества, нации или народа. По логике подобных предложений следовало считать правовыми лишь такие законы или иные нормативные акты, которые адекватно отражают эту волю. Все остальные законодательные акты следовало причислить к разряду неправовых.

   Подобная постановка вопроса, как и сам предложенный критерий разграничения правовых и неправовых законов в зависимости от содержания или, наоборот, отсутствия в них "общей воли" несомненно заслуживают полного одобрения и внимания. Но, вместе с тем, они вызывают и ряд других, ставящих порою под сомнение целесообразность, а, главное -- обоснованность и эффективность использования такого критерия. Среди них, в частности, такие вопросы, как: кто и каким образом может определить, содержится ли в том или ином законе "общая воля", или её там нет? Почему парламент как высший законодательный и представительный орган, призванный выражать волю и интересы всех слоёв общества, в одних случаях издаёт законы, отражающие "общую волю", а в других -- не отражающие её?

   Возникают и иные, им подобные вопросы, на которые не всегда можно найти убедительные ответы. Один из них, очевидно, может заключаться в том, как писал французский государствовед и правовед (трудно не обратить внимание на по-своему знаменательный факт: если второй термин не вызывает никаких нареканий, то первый выглядит, как минимум, нелепо и искусственно-вычурно, АП) Леон Дюги, что "закон есть выражение не общей воли, которой не существует, и не воли государства, которой тоже нет, а воли нескольких голосующих человек. Во Франции закон есть воля 350 депутатов и 200 сенаторов, образующих обычное большинство в палате депутатов и в сенате. Вот факт. Вне этого имеются лишь фикции и пустые формулы. Мы не желаем их".

   И дальше: "Если закон есть выражение индивидуальной воли депутатов и сенаторов, то он не может быть обязательным для других воль. Он может быть обязательным только как формулирование нормы права или как применение её лишь в этих пределах. В действительности все законы делятся на две большие категории: на законы, формирующие норму права, и на законы, принимающие меры к её исполнению. Я называю первые нормативными законами, а вторые -- конструктивными законами" (Л. Дюги. Общество, личность и государство. Спб., 1901).

   Подобные рассуждения и государственно-правовые идеи Л. Дюги всегда вызывали живой интерес у его современников и у юристов последующих поколений. Однако они не дают ответ на вопрос о том, что есть правовой закон, а что не является таковым, каково соотношение права и закона.

   Не дают удовлетворительного ответа на поставленный вопрос и другие, выдвигавшиеся в более поздний период, вплоть до настоящего времени, критерии и подходы. Пытаясь решить эту проблему и хотя бы в приближённом виде обозначить грань между правом и законом, авторы нередко обращаются, в частности, к различным моральным категориям -- справедливости, добру, гуманности, злу и др. Право при этом определяется не иначе, как "нормативно закреплённая справедливость".

   В этих же целях -- решения проблемы соотношения права и закона -- иногда используется такая категория, как правовой идеал. В научной литературе он определяется как "порождение индивидуального, общественного, научного сознания о разумном устройстве общежития на принципах добра, справедливости, гуманизма и сохранения природной среды". Со ссылкой на известное высказывание римлян о том, что "справедливость и благо есть закон законов", делается вывод относительно того, что правовой идеал есть не что иное, как "закон законов". Следовательно, все другие законы, которые не содержат в себе правового идеала, сообразующегося с принципами добра, справедливости и иными им подобными принципами, не являются правовыми.

   Стремление подвести моральную основу под законодательство в целом и отдельные законы несомненно является весьма благородным делом. Человечество может только мечтать о том, чтобы под каждым издаваемым в той или иной стране законом имелась солидная моральная база. К сожалению, это не всегда и не в каждой стране случается. Ярким подтверждением этому может служить законодательство фашистской Германии, фашистской Италии и ряда других тоталитарных государств.

   Однако нельзя не заметить, что, стремясь подвести моральную базу под закон и таким образом отделить его, назвав правовым, от всех иных, неправовых законов, авторы невольно допускают смешение моральных категорий с правовыми. В отечественной юридической литературе правильно отмечалось в связи с попытками определения права как "нормативно закреплённой справедливости", что ссылки при этом на моральные категории справедливости, добра и зла важны при определении понятия и характеристики морали, но не самого права.

   Таким образом, использование этих категорий при определении права, а тем самым -- и правового закона отнюдь не способствует решению проблемы соотношения права и закона. Более того, оно непроизвольно усложняет проблему, ведёт к смешению категорий права и морали.

   Проблема остаётся не только не решённой, но и ещё более усугублённой. Очевидно, её удовлетворительное решение возможно лишь на принципиально новой методологической и мировоззренческой основе и является делом отдалённого будущего".

   Безусловно, трудно не согласиться с последним абзацем этой длинной цитаты. (Цитата действительно длинна, зато в ней есть практически все взгляды, которые в разной степени заслуживают критики. По нашему убеждению, иные, более консервативные, взгляды сегодня уже просто нет никакого смысла вообще обсуждать конкретно -- достаточно заявить о принципиальном несогласии с ними).

   Но, соглашаясь с оценкой наличия такой ситуации -- когда "проблема остаётся не только не решённой, но и ещё более усугублённой", -- я абсолютно не согласен с аргументацией, приведённой в этой цитате для обоснования каких-то возражений по поводу недостатков чёткого разделения системы права и системы законов. Прежде всего (видимо, по недостатку необходимого образования), автор цитаты не осознал, что для решения проблемы следует обратиться не к моральным, а к системным категориям.

   Не вижу никакой возможности опровергнуть следующее умозаключение:

   Либо приходится признать, что нет двух систем, а существует всего лишь одна -- "законы, за рамками которых нет никакого права",-- и тогда логически нелепо вообще говорить о каком-то соотношении права и закона.

   Либо следует признать наличие двух систем -- права и закона. Причём эти системы, согласно законам логики, в принципе не могут полностью совпадать. Только во втором случае может рассматриваться вопрос о системной иерархической соподчинённости права и закона.

   Исходя из соотношения Общества и государства как системы и её подсистемы, логически неизбежно признать закон (порождаемый государством) подсистемой правовой системы (порождаемой Обществом).

   Признав все эти логически неопровергаемые умозаключения, мы получаем однозначный и чёткий критерий правозаконности закона: объективно правовым является единственный закон -- сформированный как следствие права. Все иные законы являются юридически ничтожными (то есть априори признаются неправовыми).

   И не имеет никакого значения, чью пресловутую "волю" выражает закон. Просто он должен соответствовать системно-логически обоснованным требованиям науки. Хотя, конечно, воля Общества безусловно неизмеримо выше воли любого государства. Тот факт, что эту "волю общества" не так легко измерить, вовсе не повод для отвержения самой необходимости такого измерения. Иное дело, что подобные измерения ни в коем случае нельзя доверять властям предержащим -- эта задача по плечу только подлинной науке, -- ни административно, ни экономически не зависящей от исполнительной власти.

   И пора, наконец, рассуждать более точными и чёткими категориями, чем это синкретичное "государство". Уж не говоря о том, что эту подсистему Общества нигде и никогда не следует смешивать со страной (или "нацией"), а тем более с логически абсурдной "формой организации Общества", необходимо рассматривать конкретные ветви наёмного механизма управления Обществом: Концептуальную, судебную, законодательную, исполнительную. Необходимо помнить, что каждая из этих ветвей государства должна быть только представительной. Что законы пишутся прежде всего именно для этих ветвей. Что они (законы) не просто "сдерживают", "ограничивают" государство -- они (законы) предписывают государству, какие задачи и какими методами оно должно решать в интересах Общества.

   Аргументация противников такого подхода выглядит слабой и нелогичной. Например, рассуждение о "подведении моральной базы под закон", что якобы приводит к смешению моральных категорий с правовыми. Что именно хотел сказать автор цитаты? Что закону может повредить его "моральность"? Неужто аморальный закон предпочтительнее? Что значит это нелепое, на мой взгляд, утверждение: "ссылки на моральные категории справедливости, добра и зла важны при определении понятия и характеристики морали, но не самого права"? Хорошенькое представление о праве у автора цитаты! (Не говоря уж о его не вполне корректной стилистике).

   Заслуживают системно логического порицания и другие конструкции автора цитаты. "Почему парламент как высший законодательный и представительный орган, призванный выражать волю и интересы всех слоёв общества, в одних случаях издаёт законы, отражающие 'общую волю', а в других -- не отражающие её?". По форме вопрос просто наивен. Ведь ответ на него может быть предельно прост: потому что в парламент прошёл капитал, потому, что действует пресловутая формула: "деньги -- власть -- деньги", потому, следовательно, что большинство в парламенте принадлежит представителям пяти процентов населения. И издаваемый этим парламентом закон отражает только шкурные интересы этих пяти процентов -- в ущерб всем другим. Но можно предположить, что даже этот парламент когда-нибудь выдаст закон, не противоречащий интересам большинства. Например, в преддверии нападения внешнего агрессора. Не говоря уж о том, что автор цитаты ещё раз допускает классификацию по разным основаниям: парламент -- как и все остальные ветви государства -- обязан быть только представительным. Поэтому писать "как высший законодательный и представительный орган" -- логически некорректно.

   Не понятно, на каком основании автор цитаты делает столь удручающее заявление: "Человечество может только мечтать о том, чтобы под каждым издаваемым в той или иной стране законом имелась солидная моральная база". Выходит, он признаёт за государством (создающим в этой концепции законы) моральное право на любой произвол? Быть может, он (автор цитаты) хотел сказать совсем не это. Но тут уж ничего не попишешь: с логикой шутки плохи. Тщательнее надо быть, господа, как справедливо заметил Михаил Жванецкий.

   Выше мы одобрили последний абзац рассматриваемой цитаты. Но не весь. Верно, что "удовлетворительное решение возможно лишь на принципиально новой методологической и мировоззренческой основе". Но почему же непременно это "является делом отдалённого будущего"?

   Ибо мы как раз и предлагаем эту принципиально новую методологическую и мировоззренческую основу.

   И нам представляется, что эта новая основа заслуживает поддержки научного сообщества.

   Естественно, все недостатки общей теории, теории права и государства, сказываются и на теории интеллектуального права. Однако здесь есть и свои особенные положения, достойные самого решительного опровержения. Прежде всего, безапелляционное утверждение, что интеллектуальное право -- часть гражданского права. На наш взгляд, этакое заявление равнозначно, утверждению, что информациология -- часть информатики.(См. стр. 28-30). По значению для Общества, для развития технологии (вспомните "Сумму технологии" Станислава Лема), для уклада жизни и благоустройства жизнеобеспечения человека -- по всем этим направлениям интеллектуальное право на два порядка важнее гражданского права. Разве гражданскому праву приходится когда-либо возвышаться до обсуждения проблем околофилософского значения? Разве его, гражданского права, круг компетенции не ограничен производственно-торговыми и бытовыми отношениями граждан, разве государство здесь не предстаёт как непреодолимая потусторонняя инфернальная сила?

   Интеллектуальное же право -- прежде всего отношения личности с государством. Не случайно же бывшее советское государство присваивало себе все права на интеллектуальную собственность, а сейчас речь идёт о возвращении этих прав создателю собственности. Неужто проблемы такого уровня могут решаться в рамках Гражданского кодекса? Да ему -- по его подходу к решению возникающих проблем -- просто не по плечу вопросы, встающие сегодня перед интеллектуальным правом.

   Ввести интеллектуальное право в оборот как раздел Гражданского кодекса -- значит замотать, замазать эти самые проблемы. Интересно, кому этого хочется? И почему?

   Почему, например, В.А. Дозорцев [25] без тени сомнения пишет: "Оптимальным местом для кодификации законодательства об исключительных правах является Гражданский кодекс, во всяком случае для стран с кодифицированным законодательством. Стало бы сразу очевидным, что исключительные права имеют гражданско-правовой характер и на эту сферу распространяются общие положения гражданского права -- о субъектах, договорах, ответственности и т.п.".

   Почему он считает, что что-то "стало бы сразу очевидным" просто в силу того, что его, это "что-то", включили во "что-то". Если кому-то подобное кажется логичным, я готов ему (в индивидуальном порядке), математически доказать обратное. (А в пределе -- и на татами).

   Неужели В.А. Дозорцев не видит (или не хочет видеть) принципиальную разницу между любыми договорами торгово-промышленного оборота и договорами между автором и государством, между автором и заказчиком интеллектуального продукта? С одной стороны, на каждом шагу назойливо подчёркивают сомнительную разницу между "нематериальной" интеллектуальной собственностью и "вещественной" "нормальной собственностью", -- а с другой, в упор не видят полнейшее несовпадение принципов, на которых базируются договор подряда и авторский договор.

   Почему создателя принципиально нового упорно сводят к уровню тиражировщика вещей, которые можно пощупать? Я настаиваю на принципиальной разнице между ними -- естественно, в пользу первого. Ибо его работа для Общества важнее на много порядков. (В случае гения -- просто на бесконечность). Как говорят, в конце концов, классики, у Фарадея было много начальников ("работодателей" на языке сегодняшнего ГК), да только кто их теперь помнит!

   Нелогично у Дозорцева даже это: "во всяком случае для стран с кодифицированным законодательством". Следовательно, он сам признаёт, что далеко не всегда ГК -- "оптимальное место" для интеллектуального права. Но сам этого не замечает. Во-вторых, не станет же он утверждать, что Россия -- та страна, в которой существует кодифицированное законодательство. А если не станет (на что я лично очень рассчитываю), то к чему все эти рассуждения, приведённые в цитате?

   Тем более, что практически тут же он сам выполняет "приличествующие приседания": "Наличие в специальных актах норм публичного права -- уголовного, административного, налогового и т. п. -- не может поставить под сомнение направленности всей системы на гражданские права, ради которых она существует". Эта цитата свидетельствует, что и сам Дозорцев не лишён кое-каких сомнений. Тем не менее, он уверяет окружающих в их "недостаточности". Однако откуда взялось утверждение о "направленности всей системы (надо думать, имеется в виду система интеллектуального права, что из текста не вполне очевидно, АП) на гражданские права. Да ещё и ради которых она якобы существует.

   Каких либо обоснований столь необычных утверждений Дозорцев не приводит.

   Мы приведём соображения, опровергающие такие взгляды.

   Начнём с того, что наше Общество и раньше, и в особенности сегодня страдало отнюдь не от избытка духовности. При советской власти было нормой, когда дипломированный инженер получал вчетверо меньше рядового рабочего. Долгие годы следовали полуцензурному высказыванию Ленина об интеллигенции (в смысле её экскрементального характера и статуса). Но в те годы хотя бы крупные учёные, хоть и под замком, но не бедствовали.

   А сегодня учёный получает чуть ли не на порядок меньше мелкого банковского клерка (которого в недалёком будущем неизбежно заменят компьютером). Не говоря уж о "предпринимателе" -- субъекте, расходующем невосполнимые природные ресурсы, причем не столько на благо обществу, сколько ради собственного кармана (таковы ГАЗПРОМ, РАОЕЭС, ЮКОС, ЛУКОЙЛ, сотни крупных и мелких "экспортёров" -- в основном, нефти). Какие "достижения" принёс такой подход Обществу -- ясно последнему школьнику.

   Между тем торговать патентами (тем более -- самими идеями) неизмеримо выгоднее, чем "материальными" товарами. (Даже не исключая оружие, наркотики и органы для трансплантации). Понятно, что идеи и патенты производят не предприниматели, не политики и не репродукторы вещественных благ. Их производит интеллигенция.

   Однако её главная роль значительно важнее. Это роль отрицательной обратной связи для государства. Как было отмечено выше, при отсутствии таких связей любая система идёт вразнос.

   Этого вполне достаточно, чтобы признать интеллектуальную деятельность наиважнейшей для Общества, а интеллектуальную собственность -- наиважнейшим видом собственности вообще.

   Следовательно, более важная область права не должна рассматриваться как некий неопределённый придаток к существенно менее важному рукаву права.

   Не только не следует рассматривать интеллектуальное право как часть гражданского -- следует создать основную ветвь интеллектуального права, стоящую в системной иерархии выше всех иных отраслей права, вплоть до конституционного. Ибо кто же помимо интеллигенции способен написать безупречную Конституцию -- "не чету" ныне действующей (где практически на каждом шагу -- лексическая, грамматическая или системно-логическая ошибка).

   Необходимо немедленно принять Основной закон об интеллектуальной собственности. Он будет защищать самое ценное, самое важное для развития Общества -- идею. А её конкретные реализации останутся в юрисдикции привычных законов -- авторского, патентного и др. (которые, разумеется, необходимо радикально перестроить и провести их подчинительное согласование с основным законом).

   Все эти положения далее будут детально рассмотрены и обоснованы в рамках системно-логического подхода.

   На наш взгляд, привычная кодификация, предлагаемая Дозорцевым, при сегодняшнем состоянии отечественного интеллектуального права не может дать ни малейшего положительного эффекта. Пора пойти не привычным путём -- устраняя огрехи, слепливая из остатков отмершего некоего составного монстра, -- а логически безупречным путём дедукции -- от общего к частностям.

   Недаром же и сам Дозорцев отмечает: "Но было бы неправильно задачи кодификации ограничивать юридико-техническими проблемами, они перекликаются с существом регулирования. Некоторые содержательные положения необходимо предрешить в кодификационном акте, с тем чтобы принципиальная направленность специальных актов, больше подверженных влиянию случайных факторов и лоббистскому воздействию, была предрешена". То есть автор цитаты понимает, как плох исходный материал. Но сойти с привычного пути -- это выше сил!

   Право же, предлагаемое в этой цитате поведение очень напоминает поведение пользователя, вознамерившегося заменить свой старенький "Пентиум-ММХ" на современный "Пентиум-4", но при этом старающегося любыми ухищрениями сохранить свой привычный "ящик" -- корпус образца "Десктоп". Однако сколько бы он ни мучался, -- конец будет один: в старый корпус не влезет новая материнская плата, мощность старого блока питания окажется недостаточной, некуда будет установить новые накопители и кулеры (вентиляторы). Так что лучше было бы ему с самого начала всё начать принципиально по-новому. И от общего -- к частному: от процессора с корпусом -- ко всему остальному.

   Не следует отечественной юриспруденции уподобляться этому неумелому пользователю.

   Нам представляется необоснованной сегодняшняя тенденция именовать интеллектуальное право "исключительными правами". Все обычно фигурирующие в рассуждениях на эту тему "принципиальные различия" между "материальными" (правильнее -- вещественными, АП) и "идеальными" объектами выглядят при тщательном анализе надуманными (а подчас просто недобросовестными). Ведь, прежде всего, важно вовсе не то, легко ли защищать "идеальный" объект. И не то, как его защита "укладывается" в привычные нормы правозащиты вещественной собственности. Всё это -- дело тридесятое. Важно принципиально иное: что такое право? Это, безусловно, -- справедливость. Прежде всего -- к творцу. Затем -- к Обществу в целом. Затем -- к обороноспособности Общества. Затем -- к экономике Общества. И в последнюю очередь -- к государству (как наёмному механизму управления Обществом).

   Исходя из этого бесспорного умозаключения, зададимся вопросом: кому это выгодно, что производитель вещественного предмета вправе настаивать, что его предмет -- буде он потребуется государству (всё же точнее -- Обществу, но "руками" государства) -- последнее может этот предмет у него приобрести. В рыночных условиях -- за договорную цену. Всякие иные (возможные, особенно у нас) "закидоны" государства -- априори противоправны. Всё это современным юристам представляется совершенно нормальным. И здесь у нас тоже нет никаких возражений.

   Но почему же тогда такая же элементарная справедливость не соблюдается в отношении создателя интеллектуально-информационного объекта. Разве он (этот объект) не важнее для Общества любого вещественного объекта, из него вытекающего? Важнее, разумеется, -- информация сегодня важнее и дороже всего другого. Разве он -- создатель идеи -- не важнее для Общества, не выше по общественно-социальному статусу, чем любой плутократо-"олигархический" "магнат" -- репродуктор "материальных" благ, сумевший нажиться на использовании той самой идеи?

   Почему государство не считает себя обязанным, если у него возникнет надобность в реализации этой новой идеи, нормальным рыночным путём купить её у создателя?

   Было бы весьма справедливо при этом, чтобы госчиновники не смели "от лица государства" посягать на априорное "засекречивание" понравившейся им идеи: купите -- тогда у вас возникнет законное право распоряжаться этой идеей. В том числе, засекречивать её. К слову сказать, высокопрофессиональному специалисту-учёному значительно понятней, что представляет его идея для Общества -- в плане обороноспособности или технологической революции, -- чем безусловно менее знающим и хуже соображающим чиновникам. Творцу понятней, что секретить.

   При этом наличие у чиновника, как это водится сегодня, всяческих степеней и званий ситуации абсолютно не меняет: никто в авиации не стал бы считаться с мнением, скажем, Жириновского, лишь потому, что Дума или Правительство назовут его не только "кандидатом в генералы", но и доктором технических наук. В естественных науках, в технике это рассуждение, уверен, не встретит никаких возражений. Но в общественных науках, похоже, далеко не так хорошо.

   Скажем, почему мы, официально признав "коммунистический эксперимент" трагической ошибкой, признаём тем не менее действительными дипломы докторов юридических наук, выданные ещё Кирилловым-Угрюмовым -- явно по требованиям "марксистской" идеологии, предписывающей праву базироваться на "классовом сознании" и прочих изысках товарища Вышинского? Ни в какой демократической стране нет этого вопиющего безобразия -- монополизации государством системы аттестации учёных. Понятно, что это ведёт к одному: остепеняются исключительно те, кто лоялен к сегодняшнему государству; нелояльной науке развиваться не позволяют. Таким путём вместо науки Общество приобретает услужливую "доказательницу великих свершений" очередного "обожаемого правителя". Временщика, как известно по определению.

   Не лучше ли Обществу приструнить своё "текущее" государство, объяснив ему популярно, что если уж рынок, то прежде всего -- именно в сфере конкуренции разных дипломов. Пусть жизнь, как водится при рынке, сама докажет, какой вуз выпускает лучших специалистов, какая академия "печёт" лучших докторов. Что, разве монополия АН СССР защищала общество от дипломированных дураков? Напомнить вам всяческих Лысенко - Цициных - Митиных? И разве в превозносимых нынешними демократами "Штатах" просматривается какой-то монопольный государственный ВАК? Разве там, в Штатах, диплом PhD Стэнфорда ниже диплома государственного университета штата Юта? Наоборот: любой наниматель всегда предпочтёт стэнфордского доктора.

   Ну, откуда в нашем чиновнике эта поганая манера со всего мира собирать самые скверные обычаи и избегать самых эффективных и справедливых!? Нашему государству, видимо, не нужен самостоятельно мыслящий учёный -- оно желает иметь только послушного и дотошного разгребателя его, государства, законодательных экскрементов.

   Вернёмся к создателю.

   Многие авторы сводят всё к тому, что "идеальный" объект якобы по своей сути не может находиться во владении его создателя -- ибо он якобы априори "доступен всем". Во-первых, хотел бы я посмотреть на этот объект, если государство -- как это принято у нас сегодня -- наложит на него свою волосатую лапу. Затем: государство не покушается на вещественный продукт и на его производителя. Так почему же сегодняшние законы (да и правосознание -- тоже) отнимают аналогичную возможность у создателя? Тем более, что в нормальном Гражданском Обществе права личности изначальнее и выше прав государства.

   При нормальной организации правозащиты такой порядок вовсе не будет ущемлять права и интересы Общества: просто кесарево будет отдано Кесарю (создателю), а богово -- Богу (сиречь Обществу) -- нормальным рыночным путём. Абсолютно так же, как принято сегодня поступать с репродуктором вещественных благ.

   При этом автору интеллектуального продукта предоставляется серьёзный выбор: либо как и раньше не предпринимать ровным счётом ничего, уповая на защиту по нормам авторского права; либо прибегнуть к патентному праву; либо же по нормам Основного закона об интеллектуальной собственности защитить новую идею -- если она на деле имеется и того стоит. Но кто дал право сегодняшнему законодателю (как и сегодняшнему теоретику права) лишать автора этого права выбора?!

   Короче говоря, точно так же, как наука не отличается от искусства ни объектом исследования, ни методом исследования, интеллектуальная собственность в чисто правовом плане ничем не отличается от вещественной собственности. Просто защита интеллектуальной собственности требует её формального определения -- как это делается, например, в рамках патентного права. Где, как уже отмечалось, охраняется вовсе не сам вещественный объект, а только его (субъективное!) идеальное отображение -- формула изобретения. (Которая кстати -- на самом высоком уровне заявленного решения -- и будет в чистом виде представлять собой именно новую идею).

   Называя интеллектуальное право "исключительными правами" мы принижаем роль и значение для Общества интеллектуальной деятельности вообще и социальный статус творца в частности. Кроме того, следовало бы "отделить мух от варенья": законодательно установить критерии подлинного творчества, постаравшись также чётко вычленить из понятия "интеллектуальная деятельность" чисто репродукционный административный, менеджерский, "предпринимательский" и банковско-финансово-канцелярский труд.

   Проанализируем, как в сегодняшней России решаются рассматриваемые проблемы.

   Например, В.О. Калятин [25] пишет: "Российское законодательство прошло за несколько лет в развитии взглядов на исключительные права несколько этапов. Если в советское время теория интеллектуальной собственности была просто неприемлемой, то в начале 90-ых годов 'частная собственность' воспринималась во многом как наиболее универсальное и эффективное средство обеспечения прав. В результате и Закон СССР "О собственности в СССР от 6 марта 1990 г., и Закон РСФСР "О собственности в РСФСР" от 24 декабря 1990 г. прямо определили права на результаты интеллектуальной деятельности как 'интеллектуальную собственность'. Однако и разработчикам этих законов было очевидно своеобразие этого института. В результате законодательство сегодня стоит в основном на позиции исключительных прав, хотя в ряде случаев и употребляет выражение 'интеллектуальная собственность' (как, например, в ст. 44 Конституции РФ). Поскольку эта статья Конституции посвящена свободе творчества, такое положение нормы говорит о многом. Конституция подчёркивает определённую условность используемого понятия, своеобразие интеллектуальной собственности и невозможность отделить такой объект от культурной жизни общества. В то же время право возникает как результат творческой деятельности автора, т. е. не является милостью от общества, которую можно дать или не дать".

   На мой взгляд, здесь г-н Калятин весьма произвольно толкует упомянутую им 44-ю статью Конституции РФ. Вот её полный текст: "Статья 44. 1.Каждому гарантируется свобода литературного, художественного, научного, технического и других видов творчества, преподавания. Интеллектуальная собственность охраняется законом. 2.Каждый имеет право на участие в культурной жизни и пользование учреждениями культуры, на доступ к культурным ценностям. 3.Каждый обязан заботиться о сохранении исторического и культурного наследия, беречь памятники истории и культуры".

   Думаю, из текста Конституции даже при самом богатом воображении невозможно заключить, что она как-то "подчёркивает условность используемого понятия", -- ничего она не подчёркивает. Тем более, в тексте 44-ой статьи нет ни малейшего намёка на то, что якобы "невозможно отделить такой объект (надо полагать, интеллектуальную собственность, АП) от культурной жизни общества". Ничего подобного из Конституции извлечь невозможно. Следовательно, вся вышеприведённая цитата -- произвольные домыслы. Воистину странные методы доказательства демонстрирует нам В.О. Калятин!

   Кроме того есть и принципиальные возражения автору цитаты. Он пишет: "В результате законодательство в настоящее время стоит на позиции исключительных прав". Поскольку мы ведём системно-аналитическое исследование проблемы интеллектуального права, позиция законодательства нас вообще волнует очень мало -- просто оно у нас сегодня весьма и весьма малоквалифицированное. Нас больше интересует позиция права. Но автор цитаты, похоже, вообще -- совершенно синкретично -- не разделяет понятия "право" и "законодательство".

   Однако читаем далее: "Независимо от использования того или иного термина в законодательстве права на объекты интеллектуальной деятельности будут иметь определённые общие существенные черты.

   1.Эти права по своей природе являются абсолютными: а) соответствующему праву соответствует обязанность всех третьих лиц воздерживаться от действий, не согласующихся с ним; б) обязанности пассивных субъектов имеют форму запрещения; в) нарушение права может последовать со стороны любого лица; г) иск для защиты может быть направлен против каждого лица, нарушающего право; д) право возникает независимо от воли пассивных субъектов. Такое право, как право абсолютное, должно иметь преимущество перед правом относительным. Я.А. Канторович пишет: "Цель юридической защиты клонится...к предоставлению известным лицам исключительных возможностей совершения известных действий, с запрещением всем прочим возможности подражания...эти права следовало бы назвать исключительными".

   2.Исключительность этих прав -- другая сторона их абсолютности. Использование соответствующего объекта будет возможно либо самим правообладателем, либо с его прямого разрешения. Однако в отличие от такого абсолютного права, как право собственности (которое исторически возникло в результате развития права владения), здесь ведущую роль играет запретительный элемент. А. Пиленко отмечал по отношению к патентному праву, что позитивная возможность фабрикации есть не юридическое понятие, а экономическая функция правового института запрещения. Другой автор пишет: "Право положительное -- исключительное право на применение изобретения имеет ценность и приобретается именно для того, чтобы иметь возможность реализовать право отрицательное, не допустить применения третьими лицами этого изобретения". Для вещественных же объектов на первый план зачастую выходит возможность самостоятельного использования произведения.

   3.Исключительные права имеют самостоятельную экономическую ценность. Конструкция таких прав должна предусматривать лёгкость вовлечения их в экономический оборот, в связи с чем необходимо обеспечить возможность обособить их от личности создателя соответствующего объекта (в отличие от неимущественных прав).

   4.Однако во многих случаях исключительные права будут сохранять связь с личностью создателя соответствующего объекта. В таких случаях в связи с необходимостью защиты личного интереса автора придётся несколько ограничить и исключительные права. Даже страны, традиционно отрицавшие личные права автора (Великобритания и США), были вынуждены в последние 10 лет признать справедливость этого требования.

   5.Конструкция исключительных прав должна отражать особенности объекта. Так, например, проводя различие, немецкий учёный Эйзенлер называл литературное произведение "оформленною идеею" в отличие от вещи -- "оформленной материи". В английском праве исключительные права обычно относятся к нематериальным вещам --"вещам в требовании".

   6.Конструкция исключительных прав должна давать возможность построения достаточно сложных схем взаимодействия различных лиц. Очень часто объект интеллектуальной деятельности имеет достаточно сложное строение. В его состав могут включаться отдельные части иных объектов, права на которые могут принадлежать другим лицам. Наиболее отчётливо проявляется это в авторском праве. Обычным является, например, цитирование чужого произведения. Форма произведения может охватывать собой и некоторые части форм других произведений (как это происходит с переводом, когда новая форма, созданная переводчиком, не уничтожает, но поглощает форму, созданную автором оригинального произведения). Проявляется эта особенность и в отношении других объектов (изобретений, полезных моделей, промышленных образцов и др.).

   7.Исключительное право имеет территориальный и временной характер (охрана объекта в каждой стране носит самостоятельный характер по отношению к предоставляемой охране в других странах). Объект интеллектуального творчества, в отличие от материального объекта, не имеет жёсткой привязанности к определённому пространству. Одновременно может существовать несколько вариантов охраны одного произведения, что невозможно в отношении материального объекта. Возникает и возможность параллельного использования объекта в одно и то же время неограниченным кругом лиц. Прежде всего это заметно в отношении объектов, подлежащих регистрации (изобретений, товарных знаков и т. д.), однако и в других случаях (например, в отношении произведений) охрана объекта в каждой стране будет самостоятельной.

   8.Особенностью исключительных прав является охват не только строго определённого объекта, но и незначительно отличающихся от него вариаций. Права на нематериальный объект (произведение или изобретение) в отличие от прав на материальный объект охватывают и некоторые вариации объекта: литературное произведение будет оставаться самим собой, несмотря на пропуск некоторых фраз в тексте или замену ряда слов другими; законодательство о товарных знаках запрещает использование другими лицами обозначений, сходных до степени смешения и т.д.

   9.Исключительное право всегда отражает изменение системы общественных ценностей. Объекты интеллектуальной деятельности человека имеют значительную общественную ценность, а их судьба небезразлична обществу. Практически на любое исключительное право накладывается целая система ограничений, которая довольно ясно показывает сложившуюся систему отношений между создателем объекта, обществом и правообладателем.

   Таким образом, понятие "интеллектуальная собственность" является условным термином, обозначающим совокупность исключительных прав. Так же условно будет и любое определение таких прав, поскольку каждое законодательство по-своему устанавливает их состав и содержание. Исходя из существенных черт, перечисленных выше, права, входящие в эту совокупность, могут быть охарактеризованы как исключительные права в отношении нематериальных объектов (являющихся продуктами труда), имеющие экономическую ценность и способные свободно отчуждаться с учётом ограничений, установленных в интересах защиты личных прав создателей соответствующих объектов и публичных интересов общества. Данные права имеют территориальный и временной характер и допускают одновременную эксплуатации объекта охраны неограниченным кругом лиц".

   Тщательный анализ этой цитаты убеждает в том, что её автор продолжает весьма свободно обращаться с нормами формальной логики. Вместо последовательных, вытекающих одно из другого умозаключений, он демонстрирует читателям набор произвольных перечислительных рассуждений, нередко внутренне противоречивых. Из рассуждений автора никоим образом не вытекает тот безапелляционный вывод, который завершает приведённый выше абзац из [25].

   Опять-таки неважно, о чём думал автор, выбирая отобранные им слова и стилистические обороты, -- важно, что у него вышло в итоге.

   Во-первых, он упорно толкует о законодательстве, совершенно не учитывая наличия двух соподчинённых систем: права и системы законов. Вторая, как мы показали выше, обязана быть следствием права -- и ни в коем случае не наоборот. Недопустимо строить рассуждения о праве, ссылаясь на чью-то практику, на какие-то конкретные законы. В подобных спорах могут считаться допустимыми аргументами только формально-логически безупречные системно-логические обоснования.

   Лексико-логическая неряшливость автора цитаты видна уже в этаких словосочетаниях: "в законодательстве права на объекты интеллектуальной деятельности", "возможность фабрикации есть не юридическое понятие, а экономическая функция правового института запрещения". Понятно, что вообще некорректно некую "возможность" толковать как 'понятие'. Тем более сравнивать эту "возможность" с какой-то 'функцией'. И не слишком ли это вычурно -- "правовой институт запрещения". За мнимым блеском этих изысков порою полностью невозможно усмотреть некую последовательную нить рассуждений. И здесь же прямое нарушение элементарной логики: ведь если нечто есть "функция правового института" -- почему же это нечто "есть не юридическое понятие"?

   Далее: "не допустить применения третьими лицами этого изобретения" -- почему автор уверен, что из подобного текста любому читателю будет ясно, кого автор имел в виду под "вторыми" лицами? Если он привык под этим всегда понимать государство, то из этого вовсе не вытекает, что каждый читатель согласен считать государство во всех правовых отношениях -- "вторым лицом" (см. выше).

   Далее: "для вещественных же объектов на первый план зачастую выходит возможность самостоятельного использования произведения". О чём здесь, собственно, речь? То ли о том, что произведение есть вещественный объект, -- что само по себе весьма странно; то ли о том, что для вещественных объектов важна возможность их использования? Однако разве из чего-либо следует, что то же самое не важно и для невещественных объектов?

   Пункт 3 цитаты из [25] с "ловкостью" профессионального фокусника -- как бы между делом, не утруждая себя никакими разъяснениями, -- подменяет одно понятие другим: "Конструкция таких прав должна предусматривать лёгкость их вовлечения в экономический оборот". То есть внезапно речь заходит не о самом интеллектуальном объекте, а о правах на него. О торговле не самим объектом, а некими "исключительными правами на него". Но с какой стати? Где доказательства, что в такой подмене есть для кого-то какой то особый смысл?. Автор цитаты не приводит никаких разумных обоснований такого шага.

   В п7 Колпин сетует: "Объект интеллектуального творчества, в отличие от материального объекта, не имеет жёсткой привязанности к определённому пространству. Одновременно может существовать несколько вариантов охраны одного произведения, что невозможно в отношении материального объекта. Возникает и возможность параллельного использования объекта в одно и то же время неограниченным кругом лиц". А кто ему сказал, что сие невозможно с вещественными объектами? В построенном мной бассейне одновременно купается ("параллельно использует") сотня человек. А по построенной мною дороге параллельно едут миллионы. Всё это -- всего лишь показатель логической импотентности любителей "исключительных прав". И что мешает признать дорогу не только инженерным сооружением, но и отчуждённой землёй?

   А разговоры о различиях "вещественных" и "невещественных" объектов так разговорами и остаются. По моему убеждению, любители подобных разговоров вообще путают физические различия объектов (можно пощупать -- нельзя пощупать) с их юридическими различиями. Которых на деле нет. И наличие которых адепты "исключительных прав" -- как показывает анализ их работ -- показать не в состоянии.

   И почему г-ну Калятину не приходит в голову необходимость отчуждения имущественных прав от владельца вещественного объекта, а вот в случае создателя идеи (которая в сотни раз важнее для Общества, чем все вещественные объекты, из неё вытекающие) -- в этом случае почему-то сразу возникает идея обособить эти права от их создателя.

   Трудно усмотреть какую-либо логику в рассуждении N 4: "Однако во многих случаях исключительные права будут сохранять связь с личностью создателя соответствующего объекта. В таких случаях в связи с необходимостью защиты личного интереса автора придётся несколько ограничить и исключительные права". Опять-таки -- о чём речь? Исключительные права -- это что: его, автора, права? Или тут Калятин имеет в виду права тех самых пресловутых "третьих лиц"? Во втором случае следует обвинить автора как минимум в нелогичности: где это сказано, что "исключительные права" -- это не права самого создателя? (Как справедливо говорят в народе, о таких вещах предупреждать надо!). Если же авторские права -- это всё-таки права автора, то как путём их ограничения можно добиться "защиты личного интереса автора"?!

   Не вызывает особого восторга и пятый пункт. Что значит "Конструкция исключительных прав должна отражать особенности объекта"? А что, автор может предложить нам случаи, когда "конструкция не должна отражать"? Из требований логики вытекает однозначный ответ: подобного быть не может в принципе. Так для чего автор цитаты это написал?

   Далее. И "оформленная идея", и "оформленная 'материя'" -- одинаково материальные объекты. Пора перестать путать материю с веществом. От этой путаницы происходит множество несуразностей и непониманий. С другой стороны, нельзя не отметить, утверждение Эйзенлера, что литературное произведение -- это есть оформленная идея. Но г-н Калятин почему-то не делает из этого конечного вывода -- необходимого вывода, -- что защищать следует вовсе не "форму литературного произведения", а именно его идею.

   И наконец, удивляет конец пятого пункта: причём здесь английское право. Разговор идет о принципиальных, основополагающих понятиях теории интеллектуального права -- так какое значение имеет упоминание о каком-то неопределённом практическом частном случае. Да ещё в этаком контексте: "В английском праве исключительные права обычно относятся к нематериальным вещам -- 'вещам в требовании'". Разве подобная фраза может служить вообще доказательством -- чего бы то ни было!

   Шестой пункт начинается с заявления о том, что "Конструкция исключительных прав должна давать возможность построения достаточно сложных схем взаимодействия различных лиц". Но разве конструкция любых прав этого не должна? Разве это есть тот отличительный признак, которого достаточно, чтобы вместо интеллектуального права говорить о каких-то "исключительных правах"?

   Дальнейшее содержание этого пункта вообще не имеет прямого отношения к обсуждаемой проблеме: ну что из того, что в состав интеллектуального объекта могут включаться "отдельные части других объектов"?

   Утверждение седьмого пункта о "территориальном и временном характере" никак не объясняет, почему же вместо самой интеллектуальной собственности (к тому же главного вида собственности вообще) следует оперировать какими-то надуманными правами на неё? Права должны быть самыми обычными: кто является создателем -- тому и принадлежат права на созданный им объект -- вне какой-либо зависимости от вещественной или невещественной природы этого объекта. Иное дело, что нематериальный объект всегда (как информационный объект) важнее и дороже материального объекта.

   Следовательно, интеллектуальное право должно быть не слабее, а много сильнее "нормального" "вещного" права.

   Суть восьмого пункта достаточно сомнительна. Вряд ли разговор о вариациях имеет какое-либо значение для проблемы превращения интеллектуальных прав в "исключительные права". Размышления автора о литературном произведении весьма некорректны. Как это "литературное произведение будет оставаться самим собой, несмотря на пропуск некоторых фраз в тексте или замену ряда слов другими"? А если выброшены ключевые фразы, составляющие идею произведения? По г-ну Калятину, нет разницы написать вместо знаменитого "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." -- нечто вроде "Ты особняк себе воздвиг нерукотворный!". Даже в отношении слов следует подчеркнуть: мысль существует только в конкретных понятиях. Сиречь, в словах: другие слова -- другая мысль!

   И опять концовка пункта: "законодательство о товарных знаках запрещает использование другими лицами обозначений, сходных до степени смешения и т. д.". Эта фраза противоречит сути всего абзаца. В котором речь ведь шла о "нечувствительности" произведения к замене в нём слов и фраз. А эта последняя фраза толкует совсем о другом: о недопустимости "степени смешения".

   В девятом пункте рассуждение поставлено с ног на голову: из того бесспорного факта, что "объекты интеллектуальной деятельности человека имеют значительную общественную ценность, а их судьба небезразлична обществу", никоим образом логически не вытекает, что "исключительное право всегда отражает изменение системы общественных ценностей". Должно отражать -- иное дело. Но ведь не отражает. У нас, в России. Общество уже созрело -- нравственно, интеллектуально, социально, -- чтобы признать идею главным объектом интеллектуального права. А ни законы, ни теоретико-юридический менталитет ничего подобного не признают: в каждом частном законе из "пакета законов об интеллектуальной собственности" наличествует специальная "исключающая" статья, предающая идею анафеме как объект, подлежащий правовой защите.

   Весьма туманно звучит и второй абзац девятого пункта. "Практически на любое исключительное право накладывается целая система ограничений, которая довольно ясно показывает сложившуюся систему отношений между создателем объекта, обществом и правообладателем".

   Во-первых, вовсе не ясно словосочетание "любое исключительное право". Идёт ли речь о том, что в разных странах понятие "исключительное право" формируется и толкуется неодинаково, но, несмотря на это, всем им (этим своеобычным правам) не избежать общей участи -- "наложения на них целой системы ограничений". (Кстати, почему "целой"? Ведь этот оборот даже в бытовом языке не поощряется: не то можно подумать, что бывает какая-то и "нецелая система" -- половинная, что ли!).

   Или же автор имеет в виду, что пресловутое "исключительное право" распадается на ряд собственных подсистем: имущественных, неимущественных, следования и т. п.; и что любая из этих ветвей "исключительного права" может подвергнуться ограничению?

   Не дело всё-таки -- писать загадками. Да ещё избегая при этом чётких дефиниций.

   Ведь из того факта, что "каждое законодательство по-своему устанавливает их состав и содержание" (под "их" следует понимать эти самые "исключительные права", АП), вовсе не вытекает, что любой автор не обязан сформулировать собственные дефиниции всех используемых им самим понятий, прежде чем пускаться в рассуждения о чём бы то ни было.

   Во-вторых, не следовало, на наш взгляд, делать подобное заявление -- "которая довольно ясно показывает сложившуюся систему отношений между создателем объекта, обществом и правообладателем", -- не озаботившись предварительно чётким изложением собственных представлений о терминах "создатель объекта" и "правообладатель"; собственного понимания, кому всё-таки принадлежат изначально эти якобы необычные "исключительные права" -- неужто они могут не принадлежать создателю?

   На наш взгляд, поставленный нами вопрос довольно ясно свидетельствует о некорректности этой идеи -- вместо самого объекта оперировать (а потом и торговать) какими-то правами на этот объект. Разговоры о "нематериальности" интеллектуального объекта ничего не доказывают: разве права на этот объект "материальнее" его самого? Конечно же нет! Скорее уж наоборот.

   А тогда в чём польза от замены интеллектуальной -- пусть и невещественной -- собственности ещё менее вещественными правами на неё?

   Корень зла, по нашему мнению, в размытом (порой явно противоречивом) толковании термина "исключительный". В нашей скорбной жизни это не первый случай. Нечто похожее произошло с понятием "качество", -- используемым там, где следует говорить о свойствах. Или с термином "цифра" -- где следует говорить о числах. То же самое можно сказать об этой противной, но въевшейся в практику ВНИИГПЭ ошибке, -- перепутывании потребной аргументации с какой-то "мотивацией" ("мотивированное возражение").

   Не следовало вообще запускать в оборот термин "исключительные". Уж лучше было бы говорить об исключающих правах -- если так уж неможилось подчёркивать именно эту сторону общественных отношений. (Хотя, как отмечено выше, лучше бы вообще о ней не говорить).

   Слово 'исключительный' в русском языке довольно неоднозначно.

   Начнём, как всегда, с такого "народного" словаря, как Ожегов: "ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ , 1. Являющийся исключением, не распространяющийся одинаково на всех (книжн.). 2.Небывалый, необыкновенный. 3.Очень хороший, превосходный (разг.).

   Слово с подобным разбросом значений не заслуживает применения в качестве термина. В бытовом языке вполне допустим и такой оборот: "исключительно противный" -- здесь понятие 'исключительность' предстаёт уже в четвёртом толковании. Ни второе, ни третье значения слова никакого отношения к какой-либо ветви права, скорее всего, иметь не могут -- разве что в шутливом (необязательном) обороте. Но и первое значение не совсем корректно в качестве юридического термина. Неясно (по Ожегову): то ли распространяется на всех, но на каждого по-своему, то ли на всех, на кого распространяется, действует одинаково, но на тех, на кого не распространяется, не действует вовсе. Как отмечалось выше, за Ожеговым подобное водится. К тому же он просто синкретично описывает сложившуюся языковую ситуацию. Но в юридическом языке подобному не место.

   А и В.О. Калятин, и В.А. Дозорцев почему-то (на наш взгляд, ошибочно) полагают, что всё и так ясно -- без всяких строгих дефиниций, и свои собственные взгляды на происхождение и закономерность термина "исключительные права" тщательно скрывают от читателя.

   Между тем, всё как раз совсем не ясно. Первое: чьи это права -- "исключительные права"? Надо думать, -- всё-таки самого создателя. А чем располагает упоминаемый Калятиным "правообладатель"? Его права безусловно не могут совпадать с правами создателя: личные неимущественные права непередаваемы, они неотъемлемы от личности создателя. Следовательно, у правообладателя иные права, чем у создателя, -- так какая же "логика" позволяет и то, и другое обзывать "исключительными правами"?

   Потому и возникает отмеченная выше несообразность, когда путается, о чём, собственно, речь: "В этих случаях в связи с необходимостью защиты личных интересов автора придётся ограничить и исключительные права".

   Словарь-справочник лингвистических терминов под редакцией Д.Э. Розенталя так толкует термин 'исключение': "Отклонение от языковой нормы (лексической закономерности, парадигмы склонения или спряжения, синтаксической модели, правила орфографии или пунктуации и т. д.)". То есть исключение -- просто аномальное отклонение: грубая ошибка. Почему творцы термина "исключительные права" не желают с этим считаться?

   Как им быть со следующей ситуацией: "Исключительная лицензия -- лицензия, предусматривающая монопольное право лицензиата использовать изобретение, технологию и отказ лицензиара от самостоятельного использования запатентованных изобретений и ноу-хау и их продажи на оговорённой территории" (Толково-терминологический словарь-справочник "Маркетинг"). Напомним: лицензиар -- собственник изобретения, платежа, технологических знаний, выдающий лицензиату лицензию на использование своих прав в определённых пределах. Лицензиат, соответственно, -- приобретатель лицензии.

   Совершенно очевидно: в данном случае "исключительность" состоит в том, что первоначальный правовладелец лишается каких-то возможностей. Но разве изначально "исключительные права" не обозначали суммарные возможности изначального правовладельца -- самого создателя? Это явное системно-логическое противоречие ясно свидетельствует о некорректности и недееспособности самого понятия 'исключительные права'.

   Если бы г-н Калятин понимал под "исключительными правами" только отчуждаемую часть прав создателя интеллектуального продукта, это вошло бы в системно-логическое противоречие с его последующими заявлениями: "Исторически сложилось, что развитие каждой группы исключительных прав шло самостоятельно. Это объясняется тем, что эволюция исключительных прав в значительной мере выступает как реакция на развитие техники". Совершенно очевидно, что г-н Калятин в этом отрывке под "исключительными правами" понимает всю совокупность прав создателя.

   Далее. "В результате исключительные права оказались раздробленными на множество самостоятельных групп прав". (Что само по себе тоже не свидетельствует об эффективности сложившегося подхода). Это заявление автора цитаты ещё раз подчёркивает нашу правоту.

   И уж совершенно однозначным выглядит следующий факт: если бы Калятин (соответственно и все другие сторонники пропагандируемых им идей в сфере интеллектуального права) допускали понимание термина "исключительные права" в каком-то необщем, частном значении -- на каком основании тогда учебник [25] назван таким образом: "Интеллектуальная собственность (Исключительные права)"? Ведь тем самым автор учебника предлагает нам замену на пресловутые "исключительные права" всей интеллектуальной собственности.

   Краткое резюме: С позиций системно-логической корректности, абсолютно недопустимо использование одного и того же словосочетания для обозначения целого и в то же время каких-то частей этого целого. Однако анализ литературы (т. е. не одного Калятина) свидетельствует, что применение термина "исключительные права" неизбежно ведёт к нечёткости терминологии и множеству разнообразных системно-логических ошибок именно такого плана.

   Следовательно, значительно правильнее поддержать концепцию интеллектуального права -- как самостоятельной, надгосударственной, "надгражданской" области права. Надо восстановить в правах термин 'интеллектуальная собственность', имея в виду, что юридически не имеет серьёзного значения её так сказать "невещественность", а её защита должна иметь более жёсткий характер, чем это принято в патентном праве.

  

   Системная концепция интеллектуального права

   Проведённые нами исследования убеждают в следующем.

   Пункт 2 статьи 6 Закона Российской Федерации "Об авторском праве и смежных правах" гласит: "Авторское право распространяется как на обнародованные произведения, так и на необнародованные произведения, существующие в какой-либо объективной форме: письменной (рукопись, машинопись, нотная запись и так далее)". Статья 15 названного закона добавляет: "1.Автору в отношении его произведения принадлежат следующие личные неимущественные права: право на защиту произведения, включая его название, от всякого искажения или иного посягательства, способного нанести ущерб чести и достоинству автора (право на защиту репутации автора)".

   Сложившиеся сегодня в России отношения автора с редактором грубо попирают процитированные статьи Закона. Что касается названия вашей статьи, принесённой вами в какой-либо научно-популярный журнал, -- можете быть уверены: редактор не допустит выхода статьи с предложенным вами названием. Пусть это даже полностью исказит ваш изначальный замысел. Редактора последнее мало трогает (чаще потому, что суть от него весьма далека), но он всегда почему-то убеждён, что именно в этом и состоит его работа -- придумывать названия (до которых "тупому", в глазах редактора, автору никогда не додуматься). Что из этого получается, я испытал на собственной шкуре. И не раз. Например, моя статья для журнала "Встреча" была мною наречена весьма, на мой взгляд, изящно: "Светоч Культуры в системном освещении". Но вышла статья -- абсолютно без моего ведома -- под совершенно идиотским "титлом": "Земное, возвышенное и системный анализ". Как назавтра на меня посмотрели коллеги -- нетрудно вообразить. С редактора же -- как с гуся вода. Ибо закон на эту тему глумливо помалкивает.

   Что касается текста, то тут ещё хуже. Во-первых, любой редактор считает себя не только "облечённым властью" по отношению к автору (хотя -- откуда: ведь закон и об этом молчит!), но он, редактор, считает себя (как генерал -- "по положению", исходя из древнего советского принципа: что кто охраняет, -- тот это и имеет) значительно умнее автора. Хотя на практике значительно чаще случается точно наоборот. Тем не менее, редактор может абсолютно самостийно выбросить кусок вашего текста, исказив статью до неузнаваемости. Или -- что ещё хуже -- заменить ваш текст собственными досужими рассуждениями на заданную вами тему.

   И это почему-то российской юриспруденцией не рассматривается как "посягательство, способное нанести ущерб чести и достоинству автора". На наш взгляд, сие -- ещё одно наглядное свидетельство полной нелогичности действующего российского законодательства.

   Понятно, есть авторы, которых без редактирования в печать не запустишь. Но, во-первых, встаёт вопрос: стоит ли вообще печатать подобного "автора"? А во-вторых, как защитить от недобросовестного редактора добросовестного автора -- когда заведомо автор лучше редактора знает обсуждаемую проблему и владеет русским языком как минимум не хуже редактора.

   Теперь -- о создателе и о государстве. Разговоры о построении капитализма в России остались разговорами -- такими же лицемерными и фарисейскими, как и прежние разговоры о социализме. В итоге же, как и всегда, изо всех пор общественного жизнеустройства выглядывает нагловато-филистерская физиономия чиновника. Становятся модными разговоры о "вертикали власти" (читай -- исполнительной, что также весьма характерно для сегодняшней России). Совершенно не поощряются представления о государстве как о слуге народа. Напротив, государственные органы (в первую очередь, -- "компетентные") без всякого стеснения и прикрытия стараются подмять под себя не только все финансовые потоки, но и мыслеизъявления людей -- информационные потоки и сами средства массовых коммуникаций.

   В советскую эпоху подход был очень простым: государство что хотело, то и объявляло государственной собственностью, -- прежде всего практически весь интеллектуальный продукт.

   Сегодняшняя ситуация отличается де-юре, но практически всё та же де-факто. Если в Конституции РФ вторая статья вещает: "Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина -- обязанность государства", то на деле ни один сегодняшний российский суд не признает государство неправым в любой тяжбе между гражданином и всесильными "органами". Не учёный определяет потребный уровень секретности собственного интеллектуального продукта, а всё тот же невежественный, своекорыстный и злонамеренный чиновник, -- унижая и мордуя создателя, вплоть до доведения последнего и до сумы, и до тюрьмы.

   Производитель вещественных благ "греет" государство, производитель интеллектуально продукта -- нет. Чтобы это доказать, довольно сравнить уровень удельной платёжеспособности того и другого. А ведь никто иной, как государство, поддерживает этакий порядок вещей.

   Арбитражные суды, как и суды общей юрисдикции, завалены делами коммерсантов и промышленников -- у них нет ни времени, ни желания (а, быть может, -- и умения) для рассмотрения дел в чисто интеллектуальной сфере. Все кодексы сводят бледное подобие дел в области интеллектуального права "обратно" к нанесению имущественного ущерба.

   Это вообще характерная черта сегодняшней российской юриспруденции -- ориентация в большей степени на вещественную сторону жизни, и небрежение к духовной её стороне. (Речь, разумеется, не о религии. Показушное благорасположение к ней властей предержащих тоже о многом говорит. Но совсем не о том, что представляется важным нам, -- в плане решения наболевших проблем интеллектуального права). Недаром же "новый" Гражданский кодекс РФ десятилетие существует без серьёзного упоминания интеллектуальной собственности, пробавляясь отсылками к нормам (всё ещё действующего!) коммунистического наследия.

   Исходя из статьи 2 Конституции Российской Федерации, а также из более общего (и более важного) принципа системоанализа, определяющего государство как наёмный механизм управления Обществом, следует признать интересы создателя интеллектуального продукта более высокими в системной иерархии интересов -- по сравнению с интересами государства. Государство (которое именно мы все содержим на наши налоги) должно быть в экономической и правовой зависимости от создателя. И никогда -- наоборот.

   Соответственно, в зависимости от создателя интеллектуального продукта должны быть и все производители (и перераспределители) вещественного продукта. В особенности -- потребители невосполнимых природных ресурсов. Они обязаны отдавать Обществу (не государству) -- в виде рентной платы -- до девяноста процентов своей чистой прибыли. 10% -- вполне достаточная норма личного дохода предпринимателя. Тем более при сегодняшних масштабах разбазаривания невосполнимых природных ресурсов.

   Что касается взаимоотношений Общества и государства, то первое -- как метасистема второго -- назначает ему (государству) соответствующее "содержание", -- необходимое и достаточное для решения тех задач и исполнения тех обязанностей, которые Общество возлагает на своё государство. Как назначает? -- в основах Права, создаваемых Наукой и фиксируемых Концептуальной властью на базе всенародного референдума,. Исключительно на базе этих Основ Законодательная власть будет писать свои законы, -- рассматривая при этом указания Концептуальной власти как жёсткие "направляющие косинусы".

   Разработка этой новой парадигмы -- основная задача отечественной правовой теории.

   Об отставании отечественного законодательства даже от современного интеллектуального права уже было сказано достаточно в предыдущих разделах. К сказанному необходимо добавить следующее. Принятые на сегодня пять законов об интеллектуальной собственности не только грешат множеством системно-логических огрехов, главное -- они имеют принципиально ошибочную ориентацию, относя идею к классу объектов, не удостаиваемых правовой защиты. В целом действующие законы покрывают лишь небольшую часть поля интеллектуальной собственности, оставляя без правовой защиты как раз наиболее важные для Общества типы создателей интеллектуального продукта.

   Для защиты идеи -- как самого важного объекта интеллектуальной собственности -- необходимо безотлагательно разработать специальный (общий) закон об интеллектуальной собственности и провести подчинительное согласование с ним всех ныне действующих частных законов (авторского, патентного и пр.).

   В сфере преподавания правоведения (и других, частных, разделов теории права) в российской высшей школе целесообразно изменить акценты. Необходимо с самого начала прививать студенту чёткое представление о бренности и быстротекучести законодательства, о его вынужденной сиюминутности (с которой необходимо решительно бороться), об относительности и временной ценности любого конкретного закона. Необходимо приучать студента к анализу законов и выявлению в них внутренних и междисциплинарных противоречий, а главное, -- к пониманию Права как непрерывно накапливаемых и совершенствуемых Обществом принципов справедливости и оптимальных норм поведения граждан в их отношениях между собой и с государством. Необходимо укоренять в сознании будущих правоведов представление о Праве как источнике законов, -- эталоне, "лекале" для пригонки свойств закона к их требуемым для Общества оптимальным параметрам.

   Необходимо разработать систему междисциплинарных курсов. В естественных науках подобный этап развития начался давно: совершенствуются физическая химия и химическая физика, появились экология и кибернетика, информациология и системоанализ -- последние как новые области знаний наивысшего уровня обобщения. (Недаром многие авторы полагают, что системоанализ выделился из философии).

   Необходимо незамедлительно разработать новый классический курс -- курс эконологии (см. ниже). Этот курс целесообразно включить в основные предметы всех гуманитарных и всех технических вузов.

   Необходимо переставить с головы на ноги представления о правозащитности идеи. В своей работе "Диалектика взаимосвязи общих и специфических законов познания" [33] Д.П. Горский справедливо, на наш взгляд, отмечает: "Специфические законы познания...складывались в ходе социальной эволюции и служили средствами познания внешнего мира, необходимыми условиями овладения им. В процессе отражения, познания внешнего мира в мозгу человека складывались и затем осознавались всё более сложные и совершенные, чем у высокоорганизованных животных, механизмы продуктивного отражения мира. Они составили на известном этапе развития общества и науки существенную часть методологии научного познания.

   Известно, что без абстракции нет познания, нет науки. Существенной стороной абстрагирования является мысленное отделение свойств и отношений от соответствующих материальных предметов, отвлечение их от своих материальных носителей. Эти свойства и отношения в процессе познания превращаются субъектом в особые "абстрактные" предметы, с которыми мы начинаем оперировать как с самостоятельными предметами; например, они выступают в качестве субъектов единичных суждений...Такое отделение свойств и отношений от их материальных носителей является существенной стороной аналитической деятельности вообще...

   В процессе познания очень важную роль играет идеализация, посредством которой в науку вводятся такие понятия, как "абсолютно чёрное тело", "идеальный газ", "абсолютно твёрдое тело" и т. п.".

   Это положение общефилософской теории как нельзя лучше способствует пониманию важности для Человека и для Общества такого "идеального объекта" как идея.

   Рассмотрим подетальнее это понятие и постараемся в итоге сформировать наше собственное представление о нём, включая его строгую дефиницию, необходимую для последующего использования её как в современной теории права, так и в практике интеллектуального законотворчества.

   Вот что думает по этому поводу С.И. Ожегов: "ИДЕЯ, 1.Понятие, мысль, отражающая материальный мир в сознании человека и воплощающая ту или иную сторону мировоззрения. Передовые идеи. Политические идеи. 2.Основная, главная мысль, замысел, определяющий содержание чего-нибудь. Идея романа. 3.Мысль, намерение, план. В голову пришла счастливая идея. Кто подал эту идею? 4.Мысленный образ чего-нибудь, понятие о чём-нибудь. Идея добра".

   Теперь мнение составителей "Словаря иностранных слов" И.В. Лёхина и Ф.Н. Петрова: "ИДЕЯ [< гр. Idea понятие, представление] -- 1) мысль, общее понятие о предмете или явлении; в идеалистической философии идея отрывается от реального предмета и превращается в самостоятельное существо (идеи как прообразы вещей у Платона, абсолютная идея у Гегеля); в противоположность идеализму и в полном соответствии с выводами науки материализм рассматривает идеи как продукт человеческого мышления, отражающего материальный мир; развитие идей определяется развитием общественного бытия (см. идеология)...2) главная мысль художественного, научного или политического произведения; вообще замысел".

   Не можем мы оставить без должного внимания и такой авторитетный источник как БСЭ: "ИДЕЯ (греч. Idea), форма постижения в мысли явлений объективной реальности, включающая в себя сознание цели и проекции дальнейшего познания и практического преобразования мира. Понятие идеи было выдвинуто ещё в античности. Демокрит называл идеи неделимыми умопостигаемыми формами; для Платона идеи -- это идеальные сущности, лишённые телесности и являющиеся подлинно объективной реальностью, находящиеся вне конкретных вещей и явлений; они составляют особый идеальный мир. В средние века идеи понимались как прообраз вещей, принадлежащий божественному духу; бог творил вещи согласно своим идеям. В новое время, в 17 - 18 вв., на первый план выдвигается теоретико-познавательный аспект идеи -- разрабатывается учение об идее, как о способе человеческого познания, ставится вопрос о происхождении идей, их познавательной ценности и отношении к объективному миру. Эмпиризм связывал идеи с ощущениями и восприятиями людей, а рационализм -- со спонтанной деятельностью мышления. Большое место учение об идее занимало в немецком классическом идеализме: Кант называл идеями понятия разума, которым нет соответствующего предмета в нашей чувственности; по Фихте, идеи -- это имманентные цели, согласно которым "Я" творит мир; для Гегеля идея является объективной истиной, совпадением субъекта и объекта, венчающим весь процесс развития (см. Соч., т. 6, М., 1939, с. 214).

   В марксистско-ленинской концепции исходным является материалистический тезис о познании как отражении действительности, об идее как специфической форме этого отражения. "Все идеи извлечены из опыта, они -- отражения действительности, верные или искажённые" (Энгельс Ф., см. Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т.20, с. 629). Однако идея не сводится к фиксации результатов опыта, но является отражением вещи, свойства или отношения не просто в их наличном бытии, а в необходимости и возможности, в тенденции и развития. В.И. Ленин рассматривал идею как высшую форму теоретического освоения действительности. Конспектируя Гегеля, он пишет: "Begriff ещё не высшее понятие: ещё выше и д е я = единство Begriff'а с реальностью" (Полн. собр. соч., 5 изд., т. 29, с. 151). В идее происходит наиболее полное совпадение содержания мысли с объективной реальностью, это -- объективное и конкретное, всестороннее знание действительности, которое готово для своего практического воплощения. Эти два момента в идее: отражение объективной реальности и постановка практической цели перед человеком, находящиеся в органическом единстве, определяют специфику идеи и её место в движении человеческого сознания. Таким образом, идея является активным, посредствующим звеном в развитии действительности, в процессе практической деятельности человека, создающей новые, ранее не существовавшие формы реальности.

   В науке идеи выполняют различную роль. Они не только подытоживают опыт предшествующего развития знания в той или иной области, но служат основой, синтезирующей знание в некую целостную систему, выполняют роль активных эвристических принципов объяснения явлений, поисков новых путей решения проблемы. В зависимости от своего содержания идеи, отражающие общественное бытие, различно влияют на ход социальной жизни людей. Реакционные идеи, искажающие действительность и служащие уходящим с исторической арены классам, выступают тормозом общественного прогресса. Идеи, верно и глубоко отражающие процессы действительности, выражающие интересы передовых общественных классов, ускоряют социальный процесс, организуют, мобилизуют эти классы на свержение отжившего и установление нового, прогрессивного". (П.В. Копнин).

   Анализ вышеприведённых цитат позволяет сделать вывод: значение идей для теории и практики жизнеобеспечения Общества настолько велико, что абсолютно непонятно упорное нежелание сегодняшнего научного сообщества однозначно и недвусмысленно признать насущную необходимость предоставления идее надёжной правовой защиты.

   Без идеи невозможно никакое разумное действие. Человеческая деятельность отличается от поведения животного именно тем, что её предваряет чёткое представление об объекте действия и о способе действия. Безыдейное действие -- инстинктивное действие (мало чем отличающееся от действий животного).

   Идея -- элемент абстрактно-логического, понятийного мышления. В отличие от образного предметно-конкретного мышления, способного только на одноплановые, принципиально необобщённые суждения, понятийное мышление даёт возможность перейти к обобщениям, к формулировке закономерностей и всеохватывающих законов. В этом и состоит отличие человека от животного -- в овладении понятийным мышлением. Любая приличная собака наверняка не хуже своего хозяина представляет образ двери в родную квартиру. Но только человек способен сформировать понятие "дверь в будущее". (Строго говоря, и не всякий человек).

   Идея обладает особыми свойствами, которых лишены не только вещественные объекты, но и духовные ценности, не являющиеся идеями. Идеи уже потому лучше самих вещей, что занимают значительно меньше места. (Это справедливо заметил Фенимор Купер, более известный у нас не как философ, а как автор приключенческих романов о Кожаном Чулке и Чингачгуке. Но его замечательный философский роман "Моникины" почему-то мало известен в нашей стране).

   Вещь может сломаться, её можно потерять. Идею -- никогда. Зная идею вещи, её всегда можно продублировать. Обратный порядок принципиально недоступен: миллиарды людей ежедневно с успехом пользуются вещами, идея которых им недоступна по множеству причин, в том числе просто по недостатку образования.

   Только при обмене идеями происходит их у м н о ж е н и е. Если у вас есть яблоко и у вашего друга -- яблоко (почему-то человеческой цивилизации свойственна избирательная любовь именно к этому фрукту: адамово яблоко, яблоко раздора, молодильные яблоки, яблоки из садов Гесперид...), то в итоге после обмена яблоками между вами и вашим другом (конечно, здесь победит дружба), но у каждого из вас всё равно останется по одному яблоку. Если же каждый из вас в начале обладал одной идеей, -- в итоге обмена каждый будет располагать двумя идеями.

   Формирование идей -- работа интеллекта. Как уже отмечалось, интеллект нередко трактуют как способность решать новые задачи. Однако и медуза наверняка решает какие-то новые персонально для неё, "медузьего" уровня задачи. Ожегов, как всегда, подходит к проблеме формирования дефиниций попросту и без затей: "ИНТЕЛЛЕКТ, Разум, мыслительная способность". Очевидно, что это вообще не дефиниция. Это в просторечьи называют "погнать зайца дальше": ведь и "разум" требует строгого определения ничуть не менее, чем "интеллект"; да и "мыслительная" -- тоже.

   Чтобы, однако, не впасть в одностороннюю несправедливость (не забудем: несправедливое поведение -- неправовое поведение), предположим у Ожегова возможность итерационных приближений к истине. Итак. "РАЗУМ, Высшая ступень познавательной деятельности человека, способность логически и творчески мыслить, в противоположность чувству". Конечно, нельзя не отметить некоторых системно-логических ошибок, зияющих в этой дефиниции. Сомнительно, что можно вообще мыслить "творчески", но при этом не "логически". Здесь к тому же всё та же классификация по разным основаниям, где союз "и" абсолютно недопустим. Не говоря уж о том, что "творчески" -- это тоже пока-что "вещь в себе". Что качается "чувства", то неясно (в том числе, чисто грамматически), -- что именно ему "в противоположность".

   Но главное вот в чём: эта дефиниция противоречит дефиниции интеллекта: здесь разум определён как "деятельность", в то время как в случае с интеллектом (который по Ожегову просто равен разуму) он, разум=интеллект, определён как некая "способность". Согласитесь, однако, что деятельность и способность ни в каких ситуациях не могут быть признаны тождественными.

   Перейдём к "мыслительной" стороне дела. "МЫСЛИТЕЛЬНЫЙ, см. мышление". Смотрим: "МЫШЛЕНИЕ, 1.см. мыслить. 2. Способность человека рассуждать, мыслить, (?!, АП), представляющая собой процесс отражения (опять та же ошибка: "способность=процессу" -- такова "логика" и наших лингвистов [а не только юристов], АП) объективной действительности в представлениях, суждениях, понятиях".

   Теперь "МЫСЛИТЬ, 1.Рассуждать, сопоставляя мысли (?!, АП) и делая из них выводы. 2.Думать, размышлять".

   Как видите, круг замкнулся -- всё тот же пресловутый circulus vitiosus.

   Словарь иностранных слов весьма лаконичен: "ИНТЕЛЛЕКТ [лат. Intellectus] -- ум, рассудок, разум; мыслительные способности человека" -- всё то же гоняние зайца. Но нам требуется содержательное определение: содержащее все необходимые и достаточные признаки определяемого понятия.

   Заглянем в БСЭ. "ИНТЕЛЛЕКТ (от лат. Intellectus -- познание, понимание, рассудок), способность мышления, рационального познания, в отличие от таких, например, душевных способностей, как чувство, воля, интуиция, воображение. (Уже интересно: интуиция и воображение не включены в понятие 'интеллект', АП) и т. п. Термин "интеллект" представляет собой латинский перевод древне-греческого понятия нус ("ум") и по своему смыслу тождествен ему (учение Платона и Аристотеля о нусе как высшей, надындивидуальной разумной части человеческой души; "ум" как первая ступень эманации мира, его истечение из единого начала -- в неоплатонизме и т. д.). Это значение термина было воспринято и средневековой схоластикой (интеллект как божественный интеллект и т. п.). При этом в противоположность "разуму" (ratio) как низшей познавательной способности (к элементарной абстракции) термин "интеллект" употреблялся в схоластике для обозначения высшей познавательной способности (сверхчувственного постижения духовных сущностей). В обратном значении эти термины были употреблены у Канта: интеллект (нем. Verstand -- "рассудок") -- как способность образования понятий, а "разум" (нем. Vernuft) -- как способность образования метафизических идей. Это словоупотребление получило распространение в последующей немецкой философии и окончательно закрепилось у Гегеля в его концепции рассудка (интеллекта) и разума: первый в качестве способности к абстрактно-аналитическому расчленению является предварительным условием высшего "разумного", конкретно-диалектического понимания.

   С конца 19 в. в экспериментальной психологии получают распространение разнообразные количественные методы оценки интеллекта, степени умственного развития -- с помощью специальных тестов и определённой системы их статистической обработки в факторном анализе (см. также Коэффициент интеллектуальности).

   В зоопсихологии под интеллектом (или "ручным мышлением") высших животных понимаются также доступные главным образом обезьянам реакции, которые характеризуются внезапностью решения задачи, лёгкостью воспроизведения раз найденного решения, переносом его на ситуацию, несколько отличную от исходной, и, наконец, способностью решения "двухфазных" задач.

   В современной психологии понятие интеллекта употребляется главным образом в теории индивидуально-типологических особенностей развития личности".

   Из цитированного текста можно сделать один важный вывод: нет нужды (и нет оснований) для однозначной связи интеллекта исключительно с человеческим мышлением. Это тем более очевидно, что давно уже получило все права гражданства словосочетание "искусственный интеллект". И возникли две важнейшие для последующего развития человечества проблемы:

  -- общения человека с машиной,

  -- оптимального целераспределения между человеком и машиной в эргатических (человеко-машинных системах).

   В конце семидесятых годов прошлого века в мировой науке проблема искусственного интеллекта была достаточно популярной. Обратимся к переводу с английского книги Э. Ханта "Искусственный интеллект". Там первая глава названа "Область искусственного интеллекта". А первый параграф так -- "Существует ли она?", что, разумеется, весьма знаменательно.

   Далее просто процитируем: "В университетах США действует более 100 учебных программ в области вычислительных наук. По существу каждая из них включает курс под названием искусственный интеллект. Фактически, как оказалось, методами программирования, предназначенными для исследований по искусственному интеллекту, занимается больше людей, чем методами обработки коммерческих данных (Эллиот, 1968). Эти учебные программы отражают соотношение между соответствующими объёмами проводимых научных исследований...

   Оказалось, что существует содержательная область знаний, общие принципы которой трудно выделить. Проблема, по-видимому, заключается в определении понятия интеллекта. Психологи, которые некоторое время занимались проблемой определения интеллекта, приняли прагматический подход, состоящий в том, интеллект -- это то, что измеряется в интеллектуальных тестах. Также поступлю и я. Для первых 90 % этой книги "искусственный интеллект" будет означать просто набор дисциплин, изучаемых в соответствующих курсах по искусственному интеллекту".

   Таким образом, выудить из этого подхода что либо, подходящее для решения наших проблем, не удастся.

   Известный русский системоаналитик Никита Николаевич Моисеев пишет [34]: "Заметим прежде всего, что зачатки интеллекта, безусловно, встречаются у существ, стоящих на ступенях эволюции ниже человека. И не только у высших животных, не только у обезьян, дельфинов, собак, но даже и у птиц. И тем не менее слово "интеллект" мы связываем с человеком. И только с ним. Сказанное требует комментариев.

   Дело в том, что современная этология открывает удивительные образцы поведения животных, в которых они обнаруживают способность "предвидеть" результаты своих действий, легко "решать" те или иные "задачи". В этой связи в этологии и зоопсихологии сначала появилось выражение "ручное мышление", а затем стали говорить и о "разумности" поведения животных. Однако человеческий интеллект качественно отличается от "разума" животных: человек способен мыслить абстрактно, образовывать общие понятия, отрываться в мышлении от реальности, рефлексировать, т.е. уметь видеть и изучать себя со стороны. Поэтому я буду связывать термин "интеллект" только с человеком. Интеллект принято противопоставлять таким свойствам человека, как чувство, воля, интуиция...

   Если понятие "интеллект" мы связываем только с человеком, то понятие "мышление" можно трактовать более широко -- как функцию любого (не только человеческого) мозга отражать действительность и использовать получаемую информацию для выбора образа действий, т. е. как способность порождать нерефлексность системы управления организмом. Мышление человека, обладающего интеллектом, -- это высшая форма мышления, т. е. отражения реальной действительности. Это уже не только физиологический, но и социально-исторический феномен.

   Интеллект как порождение человеческого мозга возник, конечно, в результате развития нервной системы и тех обратных связей, о которых шла речь в предыдущих главах. Но как происходило их совершенствование? Как в результате развития нервной системы появилось мышление, т. е. способность не только отражать действительность, но и предвидеть результаты собственных действий и анализировать альтернативные варианты своего поведения? И самое главное: как возникла способность познавать себя -- видеть себя со стороны, оценивать своё состояние, своё место в мире? Как появилась способность абстрагироваться -- что, наверное, в первую очередь отличает человека от других живых существ и является одной из основных характеристик интеллекта? Одним словом, как сложились все эти способности и какими были процессы их становления -- на эти и подобные им вопросы мы ещё долго не сможем получить необходимые ответы.

   Изучение перечисленных проблем потребует согласованных усилий учёных разных специальностей. Не только физиологов и психологов. Для анализа вопросов, связанных с историей становления интеллекта, будет необходимо участие лингвистов, философов, физиков, специалистов в области информатики и теории управления. И любое продвижение, любая рациональная гипотеза, помогающая вскрыть механизм развития и становления интеллекта, может иметь следствия большого прикладного значения, прежде всего для информатики...

   Я рассматриваю интеллект, интеллектуальную деятельность с позиции информатики. Поэтому те определения, которые здесь используются, несколько отличаются от общепринятых -- сформировавшихся в контексте психологических и философских исследований сознания. Под "интеллектом" я подразумеваю способность мышления предвидеть события, предвидеть результаты собственных действий, анализировать и оценивать своё состояние и окружающую обстановку и принимать решения, сообразуясь со своими представлениями об окружающем мире. Это и означает, на мой взгляд, "действовать сознательно"".

   Вне всякого сомнения, чёткое представление о содержании и объёме понятия "интеллект" -- важнейшая проблема для построения научно обоснованной теории интеллектуального права. Анализ мнений многих авторов по данной проблеме приводит к следующим промежуточным выводам:

  -- В современной науке нет единого, общепринятого взгляда на термин "интеллект". Представления Канта об этом понятии (интеллект "ниже" разума) радикально расходится и с представлениями Аристотеля, и с концепциями средневековой науки (интеллект "выше" разума). Более поздние определения в основном запутывают предмет.

  -- Современные толковые словари вместо чёткой дефиниции понятия "интеллект" нередко приводят логически противоречивые построения итерационного характера, по сути остающиеся в сакраментальных рамках порочного круга.

  -- Распространённый на Западе тест на пресловутый коэффициент интеллектуальности на деле определяет вовсе не тип и уровень ("силу") мышления испытуемого, а всего лишь полноту его специфических знаний (понятных экспериментатору). Причём и последнее -- не в чистом виде, а в синкретичной смеси с уровнем адаптированности испытуемого (его умением и желанием приспосабливаться к ситуации и мнению "вышестоящих").

  -- Объём и содержание термина "интеллект", используемого в естественных и технических науках, во многом не совпадают с пониманием его аналогичных характеристик в гуманитарных науках.

  -- Наиболее близкими к нашим представлениям о данной проблеме являются представления, распространённые среди системоаналитиков (см. выше высказывания Н.Н. Моисеева).

  -- Не имея возможности воспользоваться какими-либо готовыми дефинициями термина "интеллект", мы вынуждены взять на себя смелость (и ответственность) создать собственную дефиницию этого наиважнейшего для теории интеллектуального права понятия.

   Интеллект -- это свойство системы выделять себя из окружения, анализировать внешние стимулы, поддерживать гомеостазис, формировать идеи и создавать духовные ценности, адекватно оценивая возможные варианты собственного поведения.

   Хотя для решения стоящих перед нами задач и не важны соотношения понятий "интеллект", "разум", "рассудок", попытаемся всё же сформулировать собственную точку зрения на затронутые вопросы.

   Во-первых, нам представляется более предпочтительной позиция Аристотеля (сравнительно с Кантом) -- о более высоком положении интеллекта в системной иерархии по сравнению с разумом и рассудком. Это оправдано уже тем, что для технических устройств, способных решать те же "высокоинтеллектуальные" задачи, что и человек (например, в шахматах), закрепился термин "искусственный интеллект". Понятие "Внеземной разум" несколько расплывчато, и оно в явном виде не содержит указаний на представление, что внеземной разум окажется непременно "выше" земного. (В фантастических кинобоевиках нередко демонстрируют и обратное). Разумность уэллсовских марсиан очевидна, хотя наличие интеллекта -- сомнительно.

   Нам представляется более обоснованным говорить о разумности инопланетного существа при первой встрече с ним земных астронавтов, чем о его интеллектуальности. Ведь здесь в первую очередь будет решаться вопрос: стрелять или не стрелять -- в зависимости от адекватности поведения незнакомого существа в ответ на поступки астронавтов. Что касается определения уровня интеллекта инопланетного существа, то такая задача явно представляется более отдалённой по времени (и по развитию отношений) -- когда вопрос "стрелять или не стрелять" давно уже будет снят с повестки дня.

   Термин "рассудок", на наш взгляд, имеет скорее бытовой, чем научный характер, причём в некоторых оборотах -- с негативной окраской ("рассудочный человек"). Рассудок -- способность соразмерять свои действия с опредёленными априорными шаблонами поведения.

   Разум -- свойство системы адекватно реагировать на внешние обстоятельства и поведение взаимодействующих с ней систем.

   Интеллект -- основа Культуры. А как показано выше, Культура включает всё -- за исключением "материального" производства, системы общественных отношений, системы биологического воспроизводства людей и системы управления Обществом (государства). Разумеется, и в этих четырёх подсистемах Общества интеллект играет определённую роль. Но здесь эта роль не является ведущей: в этих подсистемах интеллект работает опосредованно -- за счёт наработанного им в подсистеме, именуемой "Культура". В этой последней (но первой по важности!) подсистеме Общества интеллект играет ведущую роль: только за счёт него человек осознаёт своё собственное место в мире, осознаёт незыблемость моисеевского императива "трое в одной лодке", полезность правопорядка и необходимость правозаконности любого "акта", издаваемого властью. Только интеллект позволяет подлинному интеллигенту всегда быть в оппозиции к любой власти -- выполняя тем самым свою святую миссию отрицательной обратной связи -- без чего (как показано выше) любая власть идёт вразнос.

   При этом необходимо подчеркнуть: неверно смешивать интеллект и "умение делать деньги". Это всё-таки далеко не совпадающие свойства человека. Даже в политике и в предпринимательстве инстинкт важнее интеллекта: чутьё, интуиция, не поддающаяся никакой логической формализации хватка, инстинктивное (а не логическое!) ощущение опасности -- приоритетные свойства в этих, "внекультурных" областях человеческой деятельности.

   Если же финансист, предприниматель, коммерсант или политик открывает нечто принципиально новое, совершая тем самым акт творчества, -- он уже оказывается потенциально в ином разряде, в ином измерении -- культурном.

   В принципе, конечно, не исключено совмещение культурной деятельности и предпринимательства -- история даёт тому немало примеров. Но совмещение предпринимательства любого вида с работой в любом государственном органе должно быть законодательно запрещено.

   Совместимо с чем угодно только производство идей.

   Как выше сформулировано, интеллект порождает идеи. Для полной определённости подчеркнём, что у нас данный термин не имеет какой-либо связи с понятием "идея", свойственным коммунистическому вероучению, где под этим термином обычно понимается только какая-либо политическая концепция, какой-либо догмат веры, входящий в знаковую систему под названием "идеология". Мы предлагаем следующую (выше уже приведённую) дефиницию:

   Идея -- это зафиксированное в каком-либо коде представление об устройстве объекта, о сути процесса, о причинах и следствиях явлений -- всё то, что позволяет передать объективное сообщение о предмете, либо реализовать его неким объективированным способом.

   Как отмечено выше, в эпоху НТР радикально меняется роль науки, происходит информатизация общества, развивается новая область деятельности и наука, эту область изучающая -- информациология. Многие сложившиеся механизмы управления Обществом не отвечают современным требованиям, они способны поддерживать собственный гомеостазис исключительно за счёт полной дестабилизации управляемой системы (т.е. Общества).

   Развитие информациологии привело к созданию модели информационно-сотового сообщества, на базе этого мною разработана идеология Концептуальной власти, трансформирована идея Правового государства и установлены некоторые общие законы управления Обществом. Объединение всех этих идей и позволило разработать информациологическую концепцию Гражданского Общества. В таком Обществе информация играет ведущую роль, а её правовая защита в качестве интеллектуальной собственности -- главная забота государства.

   Как уже отмечалось, изгнание идеи из числа объектов правовой защиты, проведённое в ныне действующем "пакете законов об интеллектуальной собственности", -- большой промах законодателя: нет товара дороже, важнее и компактнее идеи. На идеях основана вся человеческая цивилизация. Никто не в силах организовать своё разумное поведение, не имея в голове априори чёткой идеи такого поведения. Производство идей не требует расходования невосполнимых природных ресурсов. Торговля идеями гораздо выгоднее, чем торговля любыми иными товарами.

   Неумение создать общий закон об интеллектуальной собственности, защищающий саму идею любого творческого решения, -- один из самых тяжёлых грехов сегодняшнего российского законодателя.

   Наш собственный подход к этой важнейшей для интеллектуального права проблеме представлен на рисунках 9 и 10.

   На рис.9 показано место идеи в структуре собственности.

   Как мы не раз подчёркивали, из всех видов собственности интеллектуальная собственность -- самая важная: кто владеет знаниями (а ещё важнее -- методами получения новых знаний), -- тот и будет определять в конечном итоге структуру Общества, распределение собственности, стратегию развития и всё остальное. Любой иной строй долго не удержится.

   А из всех видов интеллектуальной собственности самый важный и самый ценный объект -- идея.

   Её частные реализации -- вербальная, техническая и т. п. Эти частные реализации идеи могут охраняться частными законами: авторским, патентным и т. п.

   Для охраны самого обобщённого и самого ценного вида интеллектуальной собственности -- идеи -- необходим обобщённый "основной" закон об интеллектуальной собственности. Чтобы не смешивать его с конституцией, назовём его так: Общий закон об интеллектуальной собственности.

   На рис. 10 показана блок-схема системы законов об интеллектуальной собственности. На ней указаны охраняемые объекты -- с соблюдением соответствия латинских литер на рисунках 9 и 10. Общий закон должен защищать в самом главном всех создателей интеллектуальной собственности. При этом частные законы будут защищать локальные реализации идеи.

   Ныне действующие частные законы нуждаются в кардинальной логико-юридической и системно-лексической корректировке. (Строго говоря, все они нуждаются в новой разработке). Все частные законы должны подвергнуться подчинительному согласованию с Общим законом об интеллектуальной собственности.

   Охрана идеи не может строиться по принципам авторского права (которое, как показано ниже, номинально защищает только "форму" объекта, но по сути не защищает ничего). Охрана идеи требует принципов, ещё более жёстких, чем применяющиеся в патентном праве.

   Мы предлагаем следующий основной принцип, на котором должен основываться Общий закон об интеллектуальной собственности:

   Интеллектуальной собственностью признаётся любая, обладающая новизной, нетривиальностью и реализуемостью дефиниция идеи, способствующей развитию индивида или Общества и обеспечивающей удовлетворение их вещественных, духовных, экологических потребностей -- без каких-либо побочных эффектов, вредных для человечества.

   Экологические, духовные и вещественные потребности при этом должны удовлетворяться не одна за счёт другой, а только совместно (и одновременно!) -- каждая на законодательно установленном уровне: способствуя удовлетворению любой из потребностей, идея не должна приводить к снижению уровня удовлетворения остальных потребностей ниже их законодательно установленного уровня.

   Приведём строгие определения (дефиниции) всех используемых терминов:

  -- Дефиниция -- точное логически завершённое определение, содержащее все необходимые и достаточные признаки определяемого понятия.

  -- Новизна -- неизвестность идеи для неопределённого круга лиц до даты подачи заявки на эту идею.

  -- Нетривиальность -- уровень сложности решённой интеллектуальной задачи.

  -- Реализуемость -- возможность доведения идеи до конкретного решения: технического, математического, изобретательского, вербального; это решение обязано давать повышение эффективности какой-либо системы в любой области человеческой деятельности.

  -- Неопределённый круг лиц -- всё человечество за вычетом "определённого круга", включающего лиц, причастных к прохождению, оформлению и экспертизе заявки на идею.

   Дефиниции таких понятий как Общество, экологические, духовные и вещественные потребности, эффект и эффективность -- приведены в соответствующих разделах работы. Для удобства чтения и в целях большей системности продублируем их здесь.

  -- Система -- совокупность элементов, объединённых для достижения общих целей в цельную структуру прямыми и обратными связями, определяющими наличие свойств системы, выходящих за рамки простой суммы свойств составляющих её элементов.

  -- Эффективность -- показатель степени приспособленности системы к решению определённой задачи в определённой ситуации.

  -- Экономичность -- величина, обратная суммарным затратам на создание и эксплуатацию системы, способной решать поставленные перед ней задачи.

  -- Эффект -- результат применения системы в случайных внешних условиях.

  -- Духовная ценность -- результат творчества, поднимающий человечество или личность на новый уровень понимания мироустройства или эмоционального восприятия себя и окружения.

  -- Творчество -- процесс, в результате которого из известных реалий создаётся нечто объективно новое, либо обнаруживаются ранее не известные реалии.

  -- Культура -- исторически изменяющаяся системообразующая функциональная подсистема Общества, формирующая человека как социально активную и законопослушную личность и удовлетворяющая его духовные потребности -- путём производства, хранения, распределения и потребления духовных ценностей.

  -- Нация -- целеустремлённая, самоорганизующаяся на базе совпадения тезаурусов и менталитетов общность личностей, независимо от этнических и религиозных особенностей говорящих и мыслящих на едином общем для всех языке и приобщённых к общей Культуре, основанной на общечеловеческих ценностях.

  -- Право -- подсистема Культуры, непосредственно формирующая и контролирующая деятельность человека как социально ответственной и законопослушной личности и определяющая все запреты и ограничения, налагаемые Обществом на государство; представляет собой систему взаимосвязанных идей, максим и принципов, определяющих и направляющих формирование законов.

  -- Общество -- система, организующая на определённой территории -- от частного клуба до Планеты -- разумных и целенаправленных особей в интересах обеспечения их жизнедеятельности, направленной на достижение определённых духовных, экологических и вещественных идеалов.

  -- Государство -- подсистема Общества, координирующая функционирование всех остальных подсистем и организующая все необходимые Обществу знаковые и вещественные потоки -- методами и в жёстких рамках правил, установленных Обществом.

  -- Информация -- результат взаимодействия сообщения с тезаурусом приёмника, расширяющий данный тезаурус и фиксируемый в виде физических изменений в приёмнике сообщения.

  -- Закон -- конкретно-формализованное системно-логическое следствие права; не вытекающий из права закон -- юридически ничтожен.

  -- Космический императив -- философско-правовая парадигма, основанная на выводе современной науки о неизбежности решения всех наземных проблем (прежде всего, "глобальных проблем современности") только "через космос", то есть с использованием внеземных энерговещественных и информационных ресурсов.

  -- Делимитация космоса -- исключительно правовая проблема разделения атмосферы Земли и "безвоздушного" космического пространства.

  -- Эконология -- наука о эколого-экономико-правовых системах.

   Общий закон об интеллектуальной собственности нужен не только интеллигенции, в первую очередь он требуется всему Обществу. Идея как самый эффективный, самый выгодный товар, как базис развития и Общества в целом, и отдельных людей, как гарантия коэволюции Общества и Природы -- более всего нуждается в надёжной правовой защите. И более всего её достойна.

   Удивительно, почему нелогичность сегодняшнего отечественного законодательства не вызывает протеста у профессиональных юристов. Достаточно одного примера: под защиту закона о правах автора подпадает труд собирателя картотеки: "Автору сборника и других составных произведений (составителю) принадлежит авторское право на осуществлённые им подбор или расположение материалов..." (ст. 11). Но труд учёного, который извлечёт из этой картотеки новый закон природы, авторским законом не охраняется! Если угодно, это противоречит даже законам Истории. Ведь создателем законов небесной механики признан вовсе не Тихо Браге, который собрал фактические данные о движении планет ("картотеку"), а Иоганн Кеплер, который из картотеки Тихо Браге вывел математические выражения для этих законов (чистые идеи, с точки зрения наших сегодняшних законодателей).

   Почему предано забвению известное положение: "Нет ничего практичнее, чем хорошая теория!"?

   Частные законы -- после их кардинальной переделки -- можно сохранить.

   В серьёзной переделке нуждается патентный закон. Следует решительно отказаться от ориентации на некий "прототип", от сопоставления с неопределённым (и системно-логически ошибочным) "уровнем техники": изобретение есть преодоление конкретного противоречия -- технического или физического.

   Изобретения необходимо оценивать независимо с двух сторон: по эффективности технического решения и по сложности решённой изобретательской задачи.

   Эффективность может автоматически выявиться на рынке. Но сложность задачи необходимо официально зафиксировать в ранге патента.

   Рациональная последовательность проведения экспертизы должна быть следующей: оценка эффективности, (выполняется наиболее квалифицированным экспертом), оценка реализуемости (только тех новых решений, которые признаны более эффективными, чем существующие), определение работоспособности (только тех решений, которые признаны эффективными и реализуемыми), установление новизны. На завершающем этапе заявка вновь попадает к наиболее квалифицированному эксперту, определяющему ранг изобретения.

   Таким образом, вводится превентивная ступенчатая (поэтапная) экспертиза. Принцип "отложенной экспертизы" -- как не обоснованный теоретически и практически вредный -- отменяется.

   Я предлагаю следующую дефиницию изобретения.

   Изобретением соответствующего ранга признаётся не известное до подачи заявки, реализуемое и работоспособное техническое решение, не приводящее к сопутствующим вредным эффектам, обладающее соответствующим его рангу уровнем сложности изобретательской задачи и обеспечивающее повышение эффективности сравнительно с известными решениями в любой области человеческой деятельности.

   Реализуемость -- принципиальная возможность доведения идеи технического решения до его конкретного выражения: технического, математического, вербального, изобразительного.

   Работоспособность -- отсутствие расчётных и конструктивных ошибок, исключающих в принципе выполнение объектом тех функций, ради которых он создан.

   Кроме того, в патентном законе следует зафиксировать установленную шкалу ранжирования изобретений.

   Наряду с защитой программ для ЭВМ необходимо признать первоочередную необходимость правовой защиты алгоритмов, послуживших теоретико-практической базой для этих программ, причём правовой статус алгоритма должен быть выше, чем у соответствующей программы.

   Авторы научных произведений должны получить правовую защиту именно содержания своих работ (пресловутая "форма" здесь не только малосущественна, но и просто однозначно определяется содержанием). Авторы художественных произведений должны получить ничем не ограниченное право свободного выбора -- между априорной защитой своего произведения по выправленным нормам авторского права, либо (с приложением соответствующих целенаправленных усилий) -- по Общему закону об интеллектуальной собственности -- самого важного в своём произведении: его и д е и.

   Необходимо детально проработать статьи закона об авторском праве, посвященные всем возможным случаям плагиата -- безотносительно к наносимому этим мерзким явлением вещественному ущербу. (Вред от нанесения вещественного ущерба при взаимодействии автора с государством и коллегами можно оставить в ведении гражданского права). В принципе вред от плагиата можно представить как разновидность морального вреда. О чём нужен специальный разговор.

   Весьма не прост, разумеется, вопрос об организации системы регистрации и рассмотрения заявок в сфере действия Общего закона об интеллектуальной собственности. Проще всего, конечно, по устоявшейся привычке, создать некий новый государственный орган, наделённый правомочиями по регистрации и экспертизе заявок на идеи. Однако такой подход противоречит принципу подчинённости государства Обществу. По моему убеждению, в рамках рассматриваемой нами проблематики нельзя допустить очередной подмены интересов Общества привычными (но не всегда полезными для людей) "государственными интересами".

   Создаваемый орган должен быть надгосударственным. Во всяком случае, на первом этапе своего развития он должен быть как минимум выведен из сферы компетенции исполнительной власти. Следует ещё раз вспомнить о теореме Гёделя: в идеале эффективная система контроля интеллектуальной собственности может быть построена только в развитом информационно-сотовом Гражданском Обществе с правовым государством.

   Очевидно также, что необходимо принять решительные предохранительные меры, гарантирующие невозможность превращения этого органа в привычную для России бюрократическую организацию. В этом органе должны работать только высоко и разносторонне образованные специалисты самого широкого профиля. В основном, -- системоаналитики-юристы. Поскольку от их решений будет существенно зависеть прогресс Общества во всех без исключения областях человеческой деятельности, принципы и уровень оплаты их труда не должны уступать госчиновнику самого высокого ранга. (Вплоть до президента. От которого как раз зависит очень немногое -- из подлинно важного для будущего Общества).

   На первом этапе возможно создание независимого от исполнительной власти фонда. Его типовой устав (написанный по ныне действующим нормам) приведён ниже.