Hrestomatia_Svodka

отразить динамизма, инициативы и открытости, которые проявил Китай, когда началась реформа.

Китай никак не назовешь сегодня либеральной демократией. На рыночные рельсы переведено не более 20 процентов экономики, и, что важнее,

страной продолжает заправлять сама себя назначившая коммунистическая партия, не допускающая и тени намека на возможность передачи власти в другие руки. Дэн не дал ни одного ив горбачевских обещаний, касающихся демократизации политической системы, не существует и китайского эквивалента гласности. Китайское руководство проявляет гораздо больше осмотрительности в критике Мао и маоизма, чем Горбачев в отношении Брежнева и Сталина, и режим продолжает платить словесную дань марксизму-

ленинизму как своему идеологическому фундаменту. Однако каждый, кто знаком с мировоззрением и поведением новой технократической элиты,

правящей сегодня в Китае, знает, что марксизм и идеологический диктат уже не имеют никакой политической значимости, и что впервые со времени революции буржуазное потребительство обрело в этой стране реальный смысл.

Различные спады в ходе реформы, кампании против «духовного загрязнения» и

нападки на политические «отклонения» следует рассматривать как тактические уловки, применяемые в процессе осуществления исключительно сложного политического перехода. Уклоняясь от решения вопроса о политической реформе и одновременно переводя экономику на новую основу, Дэн сумел избежать того «порыва устоев», который сопровождает горбачевскую перестройку. И все же притягательность либеральной идеи остается очень сильной, по мере того как экономическая власть переходит в руки людей, а

экономика становится более открытой для внешнего мира. В настоящий момент более 20000 китайских студентов обучается в США и других западных странах,

практически все они – дети китайской элиты. Трудно поверить, что,

вернувшись домой и включившись в управление страной, они допустят, чтобы

461

Китай оставался единственной азиатской страной, не затронутой общедемократическим процессом. Студенческие демонстрации, впервые происшедшие в декабре 1986 г. в Пекине и повторившиеся недавно в связи со смертью Ху Яобана, – лишь начало того, что неизбежно превратится в ширящееся движение за изменение политической системы.

Однако, при всей важности происходящего в Китае, именно события в Советском Союзе – «родине мирового пролетариата» – забивают последний гвоздь в крышку гроба с марксизмом-ленинизмом. В смысле официальных институтов власти не так уж много изменилось за те четыре года, что Горбачев у власти: свободный рынок и кооперативное движение составляют ничтожную часть советской экономики, продолжающей оставаться централизованно-

плановой; политическая система по-прежнему в руках компартии, которая только начала демократизироваться и делиться властью с другими группами;

режим продолжает утверждать, что его единственное стремление – модернизировать социализм и что его идеологической основой остается марксизм-ленинизм; наконец, Горбачеву противостоит потенциально могущественная консервативная оппозиция, способная возвратить многое на круги своя. Кроме того, к шансам предложенных Горбачевым реформ, как в сфере экономики, так и в политике трудно относиться оптимистически. Однако моя задача здесь заключается не в том, чтобы дать анализ ближайших событий или что-то предсказывать; мне важно увидеть глубинные тенденции в сфере идеологии и сознания. А в этом отношения ясно, что преобразования просто поразительны.

Эмигранты из Советского Союза сообщают, что практически никто в стране больше не верит в марксизм-ленинизм, и нагляднее всего это проявляется в среде советской элиты, произносящей марксистские лозунги из чистого цинизма. Причем, коррупция и разложение позднебрежневского советского государства мало что значили, ибо до тех пор пока само государство

462

отказывалось усомниться в любом из фундаментальных принципов, лежащих в основе советского общества, система была способна функционировать просто по инерции и даже проявлять динамизм в области внешней политики и обороны. Марксизм-ленинизм был своего рода магическим заклинанием, это была единственная общая основа, опираясь на которую элита соглашалась управлять советским обществом. И неважно, насколько все это было абсурдным и бессмысленным.

То, что произошло за четыре года после прихода Горбачева к власти…

<…> Сегодня среди экономистов налицо согласие по поводу того, что центральное планирование и командная система распределения – главная причина экономической неэффективности и что если советская система когда-

либо примется лечить свои болезни, то должна разредить свободное и децентрализованное принятие решений в отношении вложений, найма и цен.

После двух первых лет идеологической неразберихи эти принципы были,

наконец, внедрены в политику с принятием новых законов о самостоятельности предприятий, о кооперативах и, наконец, в 1988 г. – об аренде и семейном фермерстве. Имеется, конечно, ряд фатальных ошибок в осуществлении реформы, наиболее серьезная среди них – отказ от решительного пересмотра цен. Однако дело теперь не в концепции: Горбачев и его команда, кажется,

достаточно хорошо поняли экономическую логику введения рынка, но,

подобно лидерам государств третьего мира, столкнувшимся с МВФ

(Международным валютным фондом), страшатся социальных последствий отказа от потребительских субсидий и других форм зависимости людей от государственного сектора.

В политической сфере предложенные изменения в конституции, правовой системе и партии далеко не равнозначны установлению либерального государства. Горбачев говорит о демократизации главным образом внутри партии, а не о том, чтобы покончить с партийной монополией на власть; по

463

существу, политическая реформа стремится узаконить и тем самым усилить власть КПСС. Тем не менее общие положения, составляющие основу многих реформ, – о народном «самоуправлении»; о том, что вышестоящие политические органы подотчетны нижестоящим, а не наоборот; что закон должен стоять выше произвольных действий полиции и опираться на разделение властей и независимый суд; что права собственности должны быть защищены; что необходимо открытое обсуждение общественно значимых вопросов и право на публичное несогласие; что Советы, в которых может участвовать весь народ, должны быть наделены властью; что политическая культура должна стать более терпимой и плюралистической, – все эти принципы исходят из источника, глубоко чуждого марксистско-ленинской традиции, даже несмотря на то, что они плохо сформулированы и еле-еле работают на практике. <…>

В настоящее время Советский Союз никак не может считаться либеральной или демократической страной; и вряд ли перестройка будет столь успешной, чтобы в каком-либо обозримом будущем к этой стране можно было применить подобную характеристику. Однако в конце истории нет никакой необходимости, чтобы либеральными были все общества, достаточно, чтобы были забыты идеологические претензии на иные, более высокие формы общежития. И в этом плане в Советском Союзе за последние два года произошли весьма существенные изменения: критика советской системы,

санкционированная Горбачевым, оказалась столь глубокой и разрушительной,

что шансы на возвращение к сталинизму или брежневизму весьма невелики.

Горбачев, наконец, позволил людям сказать то, что они понимали в течение многих лет, а именно, что магические заклинания марксизма-ленинизма – бессмыслица, что советский социализм не великое завоевание, а по существу грандиозное поражение. Консервативная оппозиция в СССР, состоящая из простых рабочих, боящихся безработицы и инфляции, и из партийных

464

чиновников, которые держатся за места и привилегии, открыто, не прячась,

высказывает свои взгляды и может оказаться достаточно сильной, чтобы в ближайшие годы сместить Горбачева. Но обе эти группы выступают всего только за сохранение традиций, порядка и устоев; они не привержены сколько-

нибудь глубоко марксизму-ленинизму, разве что вложили в него большую часть жизни. Восстановление в Советском Союзе авторитета власти после разрушительной работы Горбачева возможно лишь на основе новой и сильной идеологии, которой, впрочем, пока не видно на горизонте.

Источник: Фукуяма, Ф. Конец истории и последний человек М.: АСТ,

2010. С. 465–482.

Дэниел Белл «Социальные рамки информационного общества» (извлечение)

В своей работе Дэниел Белл – американский социолог и публицист – пытается показать развитие общества как переход между тремя стадиями – доиндустриальным, индустристриальным и постиндустриальным обществом.

Каждая стадия определяется одним доминирующим видом производства – соответственно, сельским хозяйством, промышленностью и услугами. В

обосновании своей теории Даниэл Белл приводит данные на основе США,

которые показывают рост услуг в структуре производства. Следует также отметить, что автор описывает не какое-то реальное общество, а создаѐт

«аналитическую конструкцию» – т. е. то, чем наше общество может быть.

Вечная гонка по кругу идей и новаций,

Изобретений, открытий, экспериментов Откроет нам сущность движения, но не покоя.

465

Ожизнь, растраченная в существовании...

Омудрость, утраченная в знании...

Ознание, потерянное в информации...

Т. С. Элиот

Информация и телекоммуникации в постиндустриальном обществе

В настоящем столетии решающее значение для экономической и социальной жизни, для способов производства знания, а также для характера трудовой деятельности человека приобретет становление нового социального уклада, зиждущегося на телекоммуникациях. Революция в организации и обработке информации и знаний, в которой центральную роль играет компьютер, развертывается одновременно со становлением постиндустриального общества. Три аспекта постиндустриального общества особенно важны для понимания телекоммуникационной революции:

переход от постиндустриального общества к сервисному обществу;

решающее значение кодифицированного теоретического знания для осуществления технологических инноваций;

превращение новой «интеллектуальной технологии» в

ключевой инструмент системного анализа и теории принятия решений.

Показатели перехода от постиндустриального к сервисному сектору достаточно очевидны. В США в 1970 г. 65% рабочей силы было занято в сфере услуг, около 30 – в промышленности и строительстве и неполных 5% – в

сельском хозяйстве. Однако осевым принципом постиндустриального общества является громадное социальное значение теоретического знания и его новая роль в качестве направляющей силы социального изменения. Каждое общество функционировало на основе знания, но только во второй половине ХХ века произошло слияние науки и инженерии, изменившее самую сущность технологии. Промышленные отрасли, пока что доминирующие в обществе, –

466

сталелитейная, моторостроение, электротехническая, телефонная,

авиастроительная – представляют собой «промышленность ХІХ века» (хотя литье стали было освоено в XVII веке, а авиация – в ХХ веке) в том отношении,

что все они были созданы «талантливыми жестянщиками», которые работали независимо от какой бы то ни было науки и в полном ее неведении. Александр Белл – изобретатель телефона – был преподавателем ораторского искусства,

принцип телефона он открыл в поисках средства, которое помогало бы лучше слышать людям с плохим слухом. Бессемер, разработавший доменный процесс для усовершенствования литья пушек, не знал научных работ Генри Сорби по металлургическим процессам. А Томас Альва Эдисон, по-видимому, наиболее изобретательный и талантливый из этих «жестянщиков» (среди прочего он изобрел электрическую лампу, фонограф, «движущиеся картинки»), был совершенно несведущ в математике и не имел ни малейшего представления о теоретических уравнениях Кларка-Максвелла по электромагнитным свойствам вещества.

Изобретательство в ХІХ веке было сугубо эмпирическим процессом проб и ошибок, время от времени озаряемых блистательными прозрениями.

Сущность же современной развитой технологии – в ее органически тесных отношениях с наукой; здесь исследователь заинтересован не столько в конечном продукте своей работы, сколько в познании разнообразных свойств материалов и основных принципов их комбинаций, сочетаний и замещений.

Как отмечает выдающийся металлург С. Смит, в наше время «материалы стали рассматриваться в сравнении, с точки зрения их свойств, необходимых для того или иного применения. Каждая новая технологическая разработка – радар,

ядерный реактор, реактивный двигатель, компьютер, спутник связи – по-своему разрушала прежнюю модель, в которой каждый данный материал был связан с каждым данным видом продукта. Так возникла современная инженерия».

467

Сущность этого изменения, как в технологии, так и в науке, связана с расширением «поля отношений» теории и сферы ее применения, вследствие чего становится возможной систематическая синергия в открытиях и разработках новых продуктов и теорий. Наука в своих основаниях – это набор аксиом, топологически связанных в унифицированную схему. Но, как заметил Броновский, «новая теория изменяет систему аксиом и устанавливает новые связи на стыках, что изменяет топологию. Когда две науки объединяются в одну, новая сеть оказывается более богатой и четкой, чем простая сумма двух частей».

По мере того, как современная наука, как впрочем, и почти все остальные виды человеческой деятельности, движется по пути все большей специализации, дабы детализировать свои концепции, наиболее важным результатом ее связей с технологией становится интеграция различных областей или наблюдений в единую теоретическую систему, имеющую все большую продуктивность.

Основным методологическим достижением второй половины ХХ века стало управление организованными множествами – теориями множеств с большим числом переменных и комплексными организациями и системами,

требующими координации деятельности сотен тысяч и даже миллионов людей.

Начиная с 40-х годов, шло бурное развитие новых областей научного знания,

связанных именно с этими проблемами организованных множеств:

информационной теории, кибернетики, теории принятия решений, теории игр,

теории стохастических процессов. В этих дисциплинах был разработан ряд специальных методик, таких, как линейное программирование, статистическая теория решений, цепи Маркова, метод Монте-Карло, метод экстремальных стратегий, которые позволяют выявлять определенные закономерности из больших множеств, получать оптимальные решения из различных альтернатив

468

или, во всяком случае, определять рациональные моменты в условиях неопределенности.

Поскольку технология есть инструментальный способ рационального действия, я назвал эти новые разработки «интеллектуальной технологией», так как все они дают возможность поставить на место интуитивных суждений алгоритмы, то есть четкие правила принятия решений. Эти алгоритмы могут быть материализованы в автоматической машине, выражены в компьютерной программе или наборе инструкций, основанных на какой-либо статистической или математической формуле, представляющей собой способ формализации суждений и их стандартного применения во многих различных ситуациях.

Поскольку интеллектуальная технология становится основным инструментом управления организациями и предприятиями, можно сказать, что она приобретает столь же важное значение для постиндустриального общества,

какое для общества индустриального имела машинная технология.

Политика в информационном обществе

Я исхожу из того, что знания и информация становятся стратегическими ресурсами и агентом трансформации постиндустриального общества. Бурное протекание общественных изменений, особенно когда они, как в данном случае, осуществляются через посредство специфических технологий, с

неизбежностью ставит перед обществом сложные политические проблемы.

Здесь можно лишь схематически обозначить некоторые из проблем, которые общество будет вынуждено решать в ближайшие два десятилетия.

Новая инфраструктура. Каждое общество внутренне связано различными каналами, позволяющими его членам осуществлять материальный и духовный обмен. Организация, финансирование, поддержание и управление этими каналами, или инфраструктурой, обычно находились в компетенции правительства. Первой инфраструктурой был транспорт – дороги, каналы,

железнодорожные и воздушные магистрали; все это позволяло связывать

469

воедино различные локалитеты общества и осуществлять перемещение товаров

илюдей. Второй инфраструктурой были средства передачи энергии – водяное колесо, паровые машины, газ, электричество, нефтепроводы. Мобилизуя не столько природные, сколько технологические источники энергии и связывая их в единые энергетические сети, человечество не только радикально изменило городскую жизнь, но и обеспечило себя энергией для производства товаров в массовом масштабе и применения разнообразной бытовой техники. Третьей инфраструктурой были коммуникации - вначале почта и газеты, затем телеграф

ителефон, сейчас радио и телевидение; все это сыграло роль каналов колоссального информационного взрыва, своего рода бомбардировки сенсорного аппарата человека, расширения социального и психологического взаимодействия людей, которое сейчас растет экспоненциально.

Впредстоящие два десятилетия какие-либо изменения в первой инфраструктуре – на транспорте – маловероятны. Даже если освоение

«Конкорда» или какого-либо другого сверхзвукового самолета вдвое сократит время перелета через океан, это отнюдь не возымеет того значения, которое имели последовательные этапы сокращения времени, необходимого для пересечения Атлантики, в течение последних ста лет – с нескольких недель плавания первыми пароходами, до шести дней – пароходами более мощными,

затем до 16 часов – турбовинтовыми самолетами и, наконец, до 7 часов самолетами реактивными. Даже если в прежних масштабах возродится общественный транспорт, маловероятно, чтобы он вытеснил личный автомобиль, если только рост цен на бензин в будущем не разрушит гедонистический образ жизни, столь глубоко укоренившийся в развитых индустриальных обществах.

Во второй инфраструктуре – энергетической – есть некоторые новые тенденции. Они, однако, требуют больших капиталовложений в такие области,

как консервация энергии, усовершенствование техники добычи угля и его

470