Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Феномен художественности. Интерпретация художественных произведений писателей ХIХ века (от Пушкина до Чехова). Сборник статей
.pdf
ощущение внутренней свободы. Вот почему сознание человека
«литературно». Таков реальный человек как субъект личного бытия.
Этот вымышленный, драматизированный мир реален, однако, как
видение чеховского героя. Не следует забывать, что рассказчик у Чехова как
бы помещён в реальный мир. Он пытается понять, осмыслить своё
собственное «я», чтобы осознанно выстраивать свои отношения с
окружающим миром, забывая, однако, о том, что он не автор
художественного произведения, а всего только реальный единичный человек,
субъект личного бытия, которому знание порядка вещей внеположно.
Чеховский рассказчик продуцирует «текст», который всякий раз «снимается»
«подтекстом», и рассказчик предстаёт иронической фигурой. Герой Чехова –
референт реального человека, субъекта личного бытия (и потому он
единичен). Помещённый в художественный мир (литературные ситуации), он
предстаёт ироническим (а не комическим или драматическим) героем.
1. Развитие реализма в русской литературе: В 3 т. Т. 1. М., 1972.
2. Развитие реализма в русской литературе. Т. 2. Кн. 1. М., 1973.
3. См: Пинаев М.Т. Направления, течения и школы в русской литературе 60-70-х годов ХIХ
века // Современная советская историко-литературная наука. Актуальные вопросы. Л, 1975.
4. Григорьев А.А. Литературная критика. М., 1967.
5. Эйхенбаум Б.М. О прозе. Л., 1969.
6. Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л., 1979.
7. Переписка А.П. Чехова в 2-х т. М., 1984. Т. 1.
8. Семанова М.Л. Чехов – художник. М.. 1976.
9. Паперный З.С. А.П. Чехов. Очерк творчества. М., 1960.
10. Кройчик Л.Е. Поэтика комического в произведениях А.П. Чехова. Воронеж, 1986.
11. Линков В.Я. Художественный мир прозы А.П. Чехова. М., 1982.
12. Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. Т. 3. М., 1975.
13. Колобаева Л.А. Концепция личности в русской литературе рубежа ХIХ – ХХ вв. М..
1990.
14. Катаев В.Б. Проза Чехова: Проблемы интерпретации. М., 1979.
15. Тюпа В.И. Художественность чеховского рассказа. М., 1989.
16. Кубасов А.В. Проза А.П. Чехова: искусство стилизации. Екатеринбург, 1998.
17. Фрай Н. Анатомия критики // Зарубежная эстетика и теория литературы ХIХ – ХХ вв.
М., 1987.
18. Афанасьев Э.С. Творчество А.П. Чехова: иронический модус. Ярославль, 1997.
19. Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. Т.8. М., 1977.
20. Камянов В.И. Время против безвременья. М., 1989.
21. Берковский Н.Я. Статьи о литературе. М.; Л., 1962.
181
Герой и действительность
(«Палата № 6» А.П. Чехова)
В хрестоматийной чеховской «Палате №6» оценочные акценты
расставлены её исследователями как-то не по-чеховски жёстко.
Действительность здесь однозначно и удручающе беспросветна, а герой
повести доктор Рагин перед этой действительностью капитулянт. Мрачная
действительность! Мрачная вещь!
Уж не капитулировал ли перед действительностью и сам автор повести?
Ведь вот какое впечатление должно сложиться у читателя, по мнению
М.П. Громова, после знакомства с провинциальным «чеховским» городом:
«Жизнь в городе рождает душевный конфликт: чувство личной вины,
мучение совести или повседневное, перерастающее в душевную болезнь
ощущение страха соединяются с «мучительной, страстной жаждой жизни», и
это приводит к суду над городом, к окончательному приговору: «Город
мёртвый, люди в нём мёртвые…» (1, с. 230).
Уравновешен ли такой приговор гуманистическим пафосом речей
Громова, к чему сводится традиционное прочтение этой повести Чехова
учёными? Ведь обычно никак не комментируется странная, в духе Чехова,
ситуация повести: душевнобольной уличает доктора в непоследовательности
мыслей, более того, учит здравому пониманию жизни, причём не без успеха!
В.Б. Катаев усмотрел в предпочтении учёными одного героя повести
другому несоответствие принципу «равнораспределённости конфликта» у
Чехова и обнаружил между Рагиным и Громовым «поразительное сходство»
(2, с. 189). Так, «оба героя разбиты, раздавлены грубой жизнью… Оба
бессильны в этом неравном поединке… Оба могут противопоставить
враждебным им силам только слово. Только упование на будущее…» (2,
с. 190-191). И «объективный вывод из истории двух героев…кем бы ни был
каждый из них, какие бы философские принципы ни взял себе в руководство
каждый из этих людей… она (т.е. действительность. – Э.А.) неминуемо
загонит его в тюрьму, на каторгу, в сумасшедший дом, бросит под кулаки
Никиты» (2, с. 192).
Вывод опять-таки безотрадный. Но неужели «слово», «принципы», если
понимать под ними жизненную позицию героя, значат так мало в
художественном мире Чехова? Быть может, проблема повести в ином –
имеется ли у её героев жизнеспособная позиция?
182
В.И. Камянов полагает, что имеется, по крайней мере у одного из героев
повести, Громова: «По ходу споров между центральными персонажами
прорезывается более конкретное значение слова жизнь (курсив наш. – Э.А.):
в глазах одного из спорщиков она – хитрая ловушка, по убеждению другого –
счастливый дар; «строить», «складывать» жизнь – это норма, рабски
покорствовать ходу вещей – аномалия. Таково заветное убеждение Громова»
(3, с. 10).
Убеждение – да, только вот «жизнестроитель» Громов никудышный.
Главное, ресурс жизнелюбия, человеколюбия у Громова очень скуден. Вот
что сообщает о нём автор повести: «Его всегда тянуло к людям, но,
благодаря раздражительному характеру и мнительности, он ни с кем близко
не сходился и друзей не имел… О женщинах и любви говорил страстно, с
восторгом, но ни разу не был влюблён» (4, с. 76). В училище он «не сошёлся
с товарищами, не понравился ученикам и скоро бросил место» (там же). «В
своих суждениях о людях он клал густые краски, только белую и чёрную, не
признавал никаких оттенков; человечество делилось у него на честных и
подлецов; середины же не было» (там же).
Нам неизвестно, однако, кого Громов считал честным, порядочным
человеком, за исключением товарищей по несчастью. «О горожанах он
всегда отзывался с презрением…» (там же). Рагина, фельдшера и других
служащих больницы называл «больничной сволочью». С кем сумел бы
Громов ужиться и какой жизни желал бы он себе? – «Когда я мечтаю, меня
посещают призраки. Ко мне приходят какие-то люди, я слышу их голоса,
музыку, и кажется мне, что я гуляю по каким-то лесам, по берегу моря, и мне
страстно хочется суеты, заботы» (4, с. 97).
Кто же из героев повести больший отшельник и мечтатель, Рагин или
Громов? В.Б. Катаев прав – оба они своей нежизнеспособностью похожи
друг на друга, как близнецы. Оба героя чеховской повести «огорошены»
действительностью, оба они относятся к ней с антипатией и высокомерием, в
сущности преувеличивая свои достоинства. Оба героя говорят о жителях
города, об отсутствии у них культурных интересов расхожими словами, в
том же духе, что и сами жители.
«Даже интеллигенция не возвышается над пошлостью, – жалуется
Рагин, – уровень её развития… нисколько не выше, чем у низшего сословия»
(4, с. 88). «Эх! – вздыхает Михаил Аверьяныч. – Захотели от нынешних ума!»
(4, с. 89). А вот голос «общественности»: «Все заговорили о том, как скучно
183
порядочному человеку жить в этом городе» (4, с. 107). И сама эта нелюбовь к
городу уравнивает всю «интеллигенцию»:
«Однако, в какую глушь занесла нас судьба!» (4, с. 90) – вздыхает
почтмейстер. «Несчастный город!» – восклицает доктор. «Да, несчастный
город!» (4, с. 98) – вторит ему бывший судебный пристав.
Так герои повести окружают себя «зоной отчуждения».
У Чехова любые жизненные ситуации «замкнуты» не на универсальные
жизненные ценности, испытующие личностный потенциал героя, как это
присуще русскому классическому роману, а на практику человеческих
отношений, на способность героя к совместимости с себе подобными. На эту
центральную ситуацию проецируются все частные ситуации произведения.
Оба героя подходят к жизни умозрительно. «Когда мыслящий человек
достигает возмужалости и приходит в зрелое состояние, то он невольно
чувствует себя как бы в ловушке, из которой нет выхода. В самом деле,
против его воли вызван он какими-то случайностями из небытия… Зачем?
Хочет он узнать смысл и цель своего существования, ему не говорят или же
говорят нелепости; он стучится – ему не отворяют» (4, с. 89).
И Громову представляется, что у жизни нет ни логики, ни
справедливости. Почему нравственно ничтожные люди разгуливают на
свободе, в то время как он сидит в палате №6? И если Громов наивно
полагает, что в его положении виноват доктор Рагин или сторож Никита, то
Рагин столь же наивно ищет откровений относительно смысла собственного
существования в книгах, шарахаясь от реальной жизни.
Каждый из героев повести творит в своём воображении мечтательный
мир, сообразный со своей натурой, по многим параметрам несовместимый с
миром реальным. Нервный, импульсивный Громов от этой несовместимости
впадает в психическое расстройство; флегматичный, но робкий, пугливый
Рагин находит удовлетворение в «умственных наслаждениях» (водка и
огурцы на столе Рагина – аксессуары застольной «интеллигентной»
болтовни, хотя бы и в одиночестве). Недостаёт Рагину собеседника (Михаил
Аверьяныч – только слушатель), и потому Громов для него – сущая находка.
Теперь каждый из героев в своей стихии: Громов возмущается и обличает,
Рагин наслаждается беседой с умным человеком. Диалоги между героями в
ещё большей мере выявляют сущность их сходства.
Спектр отношений между героями повести разнообразен, но, к
сожалению, отсутствуют между ними отношения подлинной человечности,
интерес друг к другу, соучастие в судьбе собеседника. Вступают герои в
184
философский диспут (при этом обнаруживая, что в философии они
самозванцы), а «зона отчуждения» между ними разрастается.
«– Мы никогда не споёмся и обратить меня в свою веру вам не
удастся, – говорил Иван Дмитриевич с раздражением… – Я считаю себя
выше вас и компетентнее во всех отношениях. Не вам учить меня.
– Я совершенно не имею претензии обращать вас в свою веру… Вы
умный человек, и я наслаждаюсь вами» (4, с. 104–105).
Громов всегда готов во имя справедливости обрушиться с обличениями
на каждого, кто не сидит с ним в палате № 6; миролюбивый Рагин
предпочитает держаться от людей на порядочном расстоянии, мягко упрекая
их за неспособность к «умственным наслаждениям». У каждого свой
«футляр», и эти «футляры» мешают им найти путь друг к другу.
Оба героя страдают не от действительности, а прежде всего от
одиночества, и каждый из них это одиночество в себе лелеет.
«Истинное счастье невозможно без одиночества. Падший ангел изменил
богу, вероятно, потому, что захотел одиночества, которого не знают ангелы»
(4, с. 111). Мудрая, чеховская мысль! Она приходит в голову Рагину во время
путешествия, когда Михаил Аверьяныч, его друг, допёк Рагина своим
присутствием и разговорами. Какое странное, однако, применение находят
чеховские герои мудрым мыслям! Во всё время путешествия Рагин старался
уединиться на диване, лицом к стене, ожидая наплыва мудрых мыслей. И
понапрасну – действительность донимала.
И Громов жаждет одиночества; когда Рагин приходил в палату, «он
просил оставить его в покое, так как ему давно уже надоела болтовня, и
говорил, что у проклятых подлых людей он за все страдания просит только
одной награды – одиночного заключения» (4, с. 114).
Громов и Рагин в равной мере пленники амбициозного, высокомерного
отношения к действительности, т.е. к людям, и в то же время жертвы
самоубийственного бегства от людей в мир иллюзий. Кого им, собственно,
винить в жалкой и скорбной своей участи? «Общественность»,
подозрительную к тем, кто своим поведением не соответствует её
представлениям о «норме»? Столь же наивное её стремление наставить
человека на путь истинный? Формализм человеческих отношений? Но не
присущи ли все эти качества и самим героям повести, не способным к
терпеливому распутыванию узлов жизненных противоречий?
Горестный финал жизни Рагина – напоминание писателя об истинно
страждущих тем, с кем жизнь обошлась милостиво и не обрекла на
185
бесконечные унижения и страдания. Эта мысль постоянно присутствует в
прозе и драматургии Чехова.
«Мелочные мысли», недостойные, по убеждению Рагина, «мыслящего
человека», всё больше нарушавшие душевное равновесие героя, были только
поверхностью той пучины, которая разверзлась под ним, полностью
парализовав его жизнеспособность. «Мне всё равно», – повторяет Рагин,
безучастный ко всему и ко всем на свете, в том числе и к себе самому, и эта
безучастность стала последним при жизни «футляром» героя. Рагин обрёл-
таки полное и нерушимое одиночество: «Пришли мужики, взяли его за руки
и за ноги и отнесли в часовню. Там он лежал на столе с открытыми глазами,
и луна ночью освещала его» (4, с. 126).
Да, жизнь человека – это «счастливый дар». Но почему же человек так
плохо им распоряжается, отдаляется от него, сходит с ума? Кто здесь
виноват – человек или действительность?
1. Громов М.П. Книга о Чехове. М., 1989.
2. Катаев В.Б. Проза Чехова: Проблемы интерпретации. М., 1979.
3. Камянов В.И. Время против безвременья. Чехов и современность. М., 1989.
4. Чехов А.П. Полн.собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. М., 1977. Т. 8.
186
Творчество А.П. Чехова: реабилитация повседневности
Повседневность – чеховская тема; вряд ли кто будет оспаривать это
утверждение. Повседневность стала предметом внимания этого писателя с
первых шагов его творчества. Можно сказать, что основной побудительный
мотив поведения чеховских героев от первых до последних
повествовательных и драматических произведений Чехова – это отношение
человека к повседневности. Почему же эта тема, в общем-то в
художественной литературе периферийная, актуализировалась в творчестве
последнего великого реалиста ХIХ века? Наивно полагать, что причину этого
явления следует искать в современной писателю исторической эпохе. К тому
же мы не историки, а потому попытаемся осмыслить это явление в
литературоведческом плане.
Очевидно, что эстетическая значимость повседневности как предмета
художественного изображения проблематична. Слово «по-все-дневность»
означает бесконечную, регулярную – изо дня в день – повторяемость таких
жизненных реалий, которые утратили для человека свою познавательную
привлекательность. По вполне понятной причине: повседневность – это
«простое воспроизводство» жизненно необходимого для человека, но этот
процесс осуществляется как бы помимо желаний человека, однако при
обязательном его участии. Именно сознание человеком внутренней своей
незатронутости этим процессом порождает в нём негативное отношение к
повседневности, которая незаслуженно драматизируется. Таким образом,
повседневность «непоэтична» по всем своим параметрам: «мелочи жизни»,
бессобытийность, царство необходимости. Повседневность – как бы антипод
мира художественного, в котором, по существу, представлена квинтэссенция
реальной жизни человека, сознающего себя не придатком жизненного
процесса, а действующим лицом. Представляется, что художественная
литература была создана человеком в качестве альтернативы
повседневности. В художественной литературе, в том числе реалистической,
повседневность – это сфера жизни материальной, бездуховной, косной,
находясь в плену у которой человек утрачивает представление о цели и
смысле жизни. Тем самым повседневность драматизировалась.
Между тем повседневность – основа бытия человека, и потому
эстетическое её освоение не могло не стать одной из творческих проблем
реализма, который не оставил без внимания ни одну из существенных сторон
бытия человека. Возможно ли освободиться от «литературного», оценочного
187
к ней подхода? «Литературность» – это эстетический эффект, порождаемый
присутствием в произведении автора. Чехов устраняет этот эффект. Он
соотносит своего героя с реальным человеком, который отличается от
традиционного литературного героя тем, что сущностные его признаки – не
результат авторской их селекции, но присущи ему объективно, значит –
каждому человеку. Признаки эти суть физические, душевные и умственные
способности, из индивидуальной комбинации которых в процессе жизни
складывается жизненный статус человека, определяющий его место в
обществе. По существу, этому жизненному статусу нет альтернативы.
Человек у Чехова подлинно единичен – как и реальный человек, но основные
факторы его жизни, как и формы его жизнедеятельности, общие всем людям.
И потому внутренняя свобода человека минимальна. В то же время человек у
Чехова – субъект личного бытия, он сознаёт себя внутренне свободным.
Сознание своей зависимости от внешнего мира и порождает
психологическую коллизию как необходимый момент в процессе обретения
жизненного статуса. Таков порядок вещей. Эпическую природу этой
коллизии Чехов обосновывает, помещая человека в один ряд с природными
существами: ведь человек органический «элемент» целостного мира.
Мир Чехова – мир эпический. Трудно представит его таковым, читая
чеховские новеллы. Но в каждой из новелл Чехов показывает читателю
человека, пребывающего в мире, в сущностных его свойствах, с его
отношением к порядку вещей. Вот почему повесть «Степь» – эстетическая
манифестация Чехова. И здесь человек соприсутствует с природными
существами, повинуясь миропорядку. В новеллах эта эпическая концепция
мира и человека уходит в подтекст.
Центральная в художественной литературе проблема соотношения в
бытии человека свободы и необходимости представлена у Чехова в её
предельном выражении: необходимость – это миропорядок в целом,
внутренняя же свобода реального единичного человека, содержание жизни
которого определяет его жизненный статус (необходимость!), минимальна.
Необходимость – реальность объективная, внутренняя свобода – реальность
психологическая. Жизненный статус человека, его «футляр», отчуждается
человеком, иллюзорно сознающим себя внутренне свободным. Такова
ирония личного бытия человека, объективно ему присущая. Эта ирония и
становится у Чехова знаком реабилитации повседневности: чеховский герой
«олитературивает», драматизирует повседневность, потому что
«литературно» его сознание, склонное упорядочивать жизненный хаос.
188
Реальная, неупорядоченная действительность порождает у него чувство
страха. «Мне страшна главным образом обыденщина, от которой никто из
нас не может спрятаться, – жалуется своему приятелю герой рассказа
«Страх» сельский хозяин Силин. – <…> Я вижу, что мы мало знаем и
поэтому каждый день ошибаемся, бываем несправедливы, клевещем, заедаем
чужой век, расходуем все свои силы на вздор, который нам не нужен и
мешает нам жить, и это мне страшно, потому что я не понимаю, для чего и
кому всё это нужно» (8, с. 131).
В своих отношениях с действительностью человек исходит из
представлений о том, что действительность должна быть разумной,
упорядоченной, иметь некий внутренний смысл, когда же не находит в ней
искомого, это его озадачивает. Показательно, что Силин констатирует
несовершенство самого человека («мы») как досадное недоразумение, хотя
по существу рисует и свой собственный «портрет». Такова специфика
сознания человека, насквозь «литературного», поскольку человек в его
отношении к жизни уподобляется автору художественного произведения,
создающего хоть и вымышленный, но увлекательный мир.
Чехов исключает присутствие в своих произведениях авторской оценки
человека или действительности. Сами герои, вполне автономные от автора,
но при этом не дистанцированные от читателя (реальный человек!),
свидетельствуют о своём положении в мире в соответствии со своим
кругозором единичного, «нелитературного» человека, содержание жизни
которого – повседневность, в иерархии культурных ценностей мыслимая как
царство пошлости и скуки. Поэтому чеховские герои «возвышают» себя над
повседневностью, не имея на то никаких оснований. «Она лежала и всё
думала о том, как эта провинциальная жизнь бедна событиями, однообразна
и в то же время беспокойна. То и дело приходится вздрагивать, чего-нибудь
опасаться, сердиться или чувствовать себя виноватой, и нервы в конце
концов портятся до такой степени, что страшно бывает выглянуть из-под
одеяла» (9, с. 23–24). Что перед нами – образ жизни провинциального
городишки или внутреннее состояние Юлии Белавиной, героини повести
«Три года»? Конечно, последнее, потому что предмет изображения у
Чехова – точка зрения человека на мир. Чеховский герой постоянно
стремится дистанцироваться от того образа жизни, который присущ ему
органично, отстаивая тем самым внутреннюю свою свободу. Москвич
Дмитрий Гуров отзывается о повседневности с ещё большим драматизмом:
«Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие
189
неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство,
пьянство, постоянные разговоры всё об одном отхватывают на свою долю
лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остаётся какая-то
куцая, бескрылая жизнь, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в
сумасшедшем доме или в арестантских ротах» (10, с. 137).
Отрицая повседневность, чеховский герой сознаёт её как единственно
возможный для себя образ жизни («и уйти и бежать нельзя»). Правда, любовь
Гурова к Анне Сергеевне словно бы открыла ему глаза на образ жизни
москвичей и свой собственный. Посреди повседневности любовь – событие
более высокого порядка. Однако как долго будут продолжаться их любовные
отношения? Не станут ли они со временем столь же привычными и
малосодержательными, как отношения Гурова со своей женой и Анны
Сергеевны со своим мужем? Не таков ли порядок вещей, что человек
постепенно ко всему привыкает и начинает тяготиться самим процессом
жизни?
В инвективах чеховских героев относительно повседневности постоянно
присутствует иронический подтекст, хотя бы уже потому, что чеховский
герой – реальный человек – не уполномочен автором на эстетически
значимые оценки. Обратим внимание, что Чехов не случайно постоянно
отсылает читателя к реальному человеку, обозначая социальнопрофессиональный статус героя: студент-медик, бессрочно-отпускной
рядовой, старший механик, земский врач, гробовщик и т.п., и этот статус
читатель обязан воспринимать буквально. Во-вторых, чеховский герой
иллюзорно дистанцируется от действительности, достойным представителем
которой он сам является. И что такое повседневность как не миропорядок в
кругозоре реального единичного человека? С горечью, искренне, с сердечной
болью говорит ветеринарный врач Иван Иваныч («Крыжовник») о прозе
жизни человека, в сущности же о вековечном порядке вещей, которому он
выносит приговор, отнюдь не будучи мизантропом: «Мы видим тех, которые
ходят на рынок за провизией, днём едят, ночью спят, которые говорят
чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих
покойников» (10, с. 62). Высказывания чеховских героев симптоматичны,
они отсылают читателя не к предмету оценки, заведомо парадоксальной, а к
мотивам высказывания. Чем обусловлена нарочитая прозаизация Иваном
Иванычем бесценного дара – жизни? И усталостью от неё пожилого
человека, по-видимому, не избалованного её радостями в его статусе
ветеринарного врача, и тем, что жизнь его была небогата событиями, если
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]