Под новым серпом. Роман

ка, рябиновка, полынная, несладкая вишневка и слад­кая вишневка, густая, как мед, играли в граненом хрустале, и солнечный луч, пронизав желтый, розовый, красный и темно-красный цвет, играл на потолке и на стенах прыгающими и качающимися светлыми зайчи­ками. Гости съехались, и было шумно. Выпить после до­роги, перед тем как подадут обед, две-три, а то и четыре рюмки огненной влаги и закусить рыжиком, или груз­дем, или кусочком холодного поросенка – это весьма оживляет дух и делает человека добрым и разговорчи­вым. А поговорить было-таки о чем. Сколько новостей самых разнообразных с этой крестьянской реформой. Все вверх дном. Остряки шутили, хозяйственные поме­щики хмурились, и, хотя они, поскольку от них зависе­ло, обидели и ободрали мужиков как только было воз­можно, они поносили на чем свет стоит эту глупую пе­ремену, которая всем только обещает гибель, как они выкладывали с ясностью несомненной, прямо по паль­цам. Эта более солидная часть гостей толпилась пре­имущественно около Клеопатры Илышишны, ожившей от присутствия людей положительных и разумных, а не ветрогонов, предпочитавших смеяться и шутить около молодой хозяйки. Ирина Сергеевна, довольная внима­нием, чувствовала себя средоточием. Матовые жемчуга на ее изящной белой шее мерцали от каждого быстро­го поворота головы, и серые глаза смеялись глазам со­беседника, хотя как будто, для внимательного взгляда, они смеялись больше для себя, и за улыбчивой весело­стью проступала томящаяся грусть. Клеопатра Ильи­нишна тоже чувствовала себя средоточием. Брошка из мелких бриллиантов и рубинов, посвечивая у ее ворота

денную беседу с ней, громко воскликнул как раз в эту минуту: «Что бы там ни постановляли в высших инстан­циях, а это мужичье просто малые дети, мы же закон­ные их родители». На розовом лице Ирины Сергеевны блуждала ироническая, презрительная улыбка, но, как по внушению волшебства, эта беспечная улыбка стер­лась, а в расширенных глазах отразился ужас. Она смо­трела на Федю Порченого и видела. Когда он дошел до середины столовой, лицо его вдруг задрожало от вну­треннего смеха – ему хотелось вдохновенно восклик­нуть: «Кто же вы, как не отцы, наши благодетели?» Вне­запно горевшие его глаза стали безвыразительно­стеклянными, как бы сразу потушенными изнутри, он взмахнул вверх миской, с силой швырнул ее от себя об пол и в конвульсиях грохнулся сам. Пирожки с блюда Малашки один за другим посыпались вниз, падая, как яблоки с яблони, которую трясут, но блюдо она не вы­пустила из рук, а испуганно, с цепкой силой ухватилась за него, не замечая, однако, что она держит его боком. Во время наступившего всеобщего смятения припадоч­ного выволокли из столовой, черепки и рассыпанные пирожки убрали, Ирина Сергеевна на долгие минуты убежала из-за стола. Но Клеопатра Ильинишна успо­коила гостей, и обед осуществился полностью, а когда Ирина Сергеевна, сделав все что можно для успокоения больного, вернулась в столовую, к любопытствующим и мирно вкушающим гостям, вдовствующая императри­ца посмотрела на молодую женщину прямо с царствен­ным неудовольствием. Кто-то, усмехнувшись пришед­шей молодой хозяйке с любезностью, сказал, что суп с пирожками погиб, но это не беда, ведь в Англии, ка-

рью ее мужа. Между ними была уже однажды, давно, бешеная ссора из-за дружбы Ирины Сергеевны с Огинским и из-за того, что он слишком часто бывал в гостях и целыми неделями был совершенно неразлу­чен с молодыми Гиреевыми, подружившись и с ним и с ней. Знакомство с Огинским и его появление в зати­шье усадебной жизни было как свежий порыв ветра, залетевшего в комнату неожиданно и по-весеннему волнующе. Другой мир пришел в тесноту установлен­ного и застывшего в своем условном уставе мира. Но все это было как песня, которая начинается освободи­тельными веселыми звуками и кончается неопределен­ным терзающим напевом. Красивый и юный Иван Ан­дреевич, красивый и юный Огинский, они оба в эти весенние часы своей жизни становились то в одну, то в другую минуту каждый красивее самого себя от ощу­щенья высокого полдня и от неясно сознаваемого, но чуствуемого состязания в поклонении юной желанной женщине. После месяцев душевной опьяненности Ирина Сергеевна вконец измучилась от своих стреми­тельных порываний то к одному лику, то к другому, то к одной душе, то к другой. После красивого внутренне­го сближения с Огинским, овеянного поэзией и новиз­ной близкого, но и чужого мира, после вспыхнувшей между ними краткой нежной тайны, тут же и порвав­шейся, у Ирины Сергеевны, независимо ни от каких иных соображений, возникло настойчивое желание не видеть его, расстаться навсегда или хотя надолго. Но тем самым ее вдвойне оскорбили назойливые слова свекрови, недву смысленно требовавшей от нее того, что ею самой уже было решено и осуществлено. «Уж

патра Ильинишна, она не могла вынести. Окончательно повздорив и с сыном и с невесткой, она уехала совсем из дому, переехала к племяннице, в другое имение.

Недоброе сердце ушло, и много с ним исчезло серой паутины, которая сплеталась в бесконечную пряжу грязно-дымного цвета и застила свет. Уползла очковая змея, любящая по-своему человеческие жилища и лю­бимой своей пищей избравшая голубиные яйца. В свой час, ослабев, она опять приползла повиниться. Это было слишком поздно.