Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под новым серпом. Роман
.pdf
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
бившего любовь – только любовь еще и знавшего, –
впечатленье неслыханной несправедливости, издевательства лгущего человека, неуклюжих выдумок и клеветы на синее небо, где будто бы сидит злой Старик,
любящий обижать и мучить собственных детей.
XIX
Исчезновение Ненилы из жизни Жоржика было
первым настоящим его огорчением, но эта утрата, такая большая, сопровождалась таинственностью, возбудившей в душе мальчика ощущенье грустной красоты,
и была связана с такими его мыслями, которые были
бы неправдоподобны и даже невозможны в детском
уме, менее сложном и менее одаренном, в нем же были
простой неизбежностью. Ему, воспринимавшему все
явления мира в ритме стройной закономерности,
смерть Ненилы казалась необъяснимо-нужной, и, думая о ней, он всегда чувствовал, что теперь ей гораздо
лучше там, где она сейчас. Он воспринимал ее лик ушедшим, а не исчезнувшим.
Первые же дни гимназической жизни доставили
ему огорчение, связанное с простым человеческим обманом, и обман этот сразу болезненно шатнул идеальную золотую дымку, через которую он воспринимал
вещи и людей. Это случилось на уроке чистописания.
То был год Русско-турецкой войны, сопровождавшейся таким пробуждением русских сочувствий к
братским славянским народам. Везде говорили о зверских жестокостях, которым подвергали болгар и сербов
турки. Собирались деньги в пользу славян и в пользу ра-
191
Константин БАЛЬМОНТ
неных. Дети Ирины Сергеевны вместе с матерью деятельно щипали корпию и помогали ей в приготовлении
перевязочного материала, а старшие в это время сообщали последние вести, приходившие с театра войны.
На уроке чистописания, о котором идет речь, Жоржик тщательно выводил большие косвенные буквы и
немного грустно размышлял, что, когда он был в Больших Липах, он писал всегда мягким гусиным пером,
таким красивым, и это было приятнее и легче, чем писать ручкой со стальным пером 86-й пробы. Маленький вертлявый человек с выпуклыми зелеными очками, учитель рисования и чистописания Кузовкин,
вдруг прекратил свое хождение взад и вперед и, остановившись посреди классной комнаты, сказал, обращаясь к ученикам:
– Дети, правда, ведь скучно писать и выписывать
буквы? А в это время наши братья сражаются с турками. Знаете, каждый из вас мог бы быть братом милосердия и вовсе не учиться в гимназии. Хотели бы вы
быть братьями милосердия и ухаживать за ранеными
солдатами?
– Хотели бы, – раздалось несколько голосов.
– Так вот. Пусть каждый, кто хочет, к завтрашнему
дню приготовит об этом заявление. Возьмите каждый
листок хорошей бумаги, напишите на нем крупным
красивым почерком, что хочу, мол, быть братом милосердия, и принесите эти заявления мне. Я передам начальству, и каждого нового брата милосердия отправят
туда, где воюют.
Большинство мальчиков осталось безучастным к
словам Кузовкина, некоторые сказали об этом своим
192
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
родителям, и те объяснили детям, что Кузовкин просто
шутил, а может быть, хотел, чтобы они сделали сверхурочную работу по чистописанию. Ни Жоржик, ни
Глебушка ничего Ирине Сергеевне не сказали и, засыпая в этот день поздним вечером, гадали, как они будут
братьями милосердия там, где такие злые турки и такие бедные и несчастные сербы и болгары. Но Глебушка поленился написать заявление.
На другой день во время урока чистописания случилось так, что один только Жоржик принес большой
лист почтовой бумаги, который он выпросил у матери,
и на нем твердым почерком было написано: «Я хочу
быть братом милосердия и поехать туда, где сражаются, чтобы ухаживать за ранеными. Я буду ухаживать за
русскими, сербами и болгарами».
Когда Жоржик подал эту бумагу Кузовкину, тот не
сразу понял, в чем дело, потом вспомнил о своих вчерашних словах, несколько сконфуженно похвалил старательного ученика, в пример поставил ему пять с плюсом, высший балл, и спокойно перешел к очередным
занятям. Если бы еще он что-нибудь сказал Жоржику.
Ни одного слова.
Дома Глебушка с простодушием рассказал обо всем
Ирине Сергеевне. Она была в это время занята чем-то
более серьезным и ограничилась только тем, что назвала Кузовкина глупым болтуном, а на Жоржика посмотрела с нежностью и сказала: «Смешной ты мальчик,
неужели ты ему поверил? Ну что бы там стали делать с
детьми, где каждую минуту убитые и раненые».
Это была первая стена между мальчиком и взрослыми. Эта стена была почти прозрачная, как хрусталь, но
193
Константин БАЛЬМОНТ
и непроницаемая, как хрусталь. Все движения видны и
по ту и по другую сторону, но, чтобы дошло от одного к
другому живое дыхание, нужно пробить эту преграду.
И пробить такую тонкую прозрачную преграду необыкновенно трудно. Она плотности исключительной.
Когда позднее, и гораздо позднее, обман стал подходить к Жоржику, то на цыпочках и воровски, то с грубой
разбойничьей наглостью, то с ласковой девической или
женской усмешкой, он, пожалуй, никогда уже не испытывал такого сильного впечатления, как этот первый раз.
Ему показалось в этот раз, что лица людей все стали изменившимися и что даже цвет неба стал другой.
XX
В Шушуне было несколько кожевенных заводов.
В нем было также много торговцев мукой. По той улице, где жили Гиреевы, часто тянулись длинные обозы то
с кожами, то с большими, усыпанными мукой мешками. От обоза с кожами всегда шел острый, неприятный
запах, распространявшийся далеко и пробивавшийся
даже в дома, мимо которых ехали возы. Жители Шушуна смотрели на появление такого обоза как на истинное несчастие данного дня. С простотою невинных жителей царства Берендеев прохожие поносили вслух мужиков, сопровождавших возы с вонючими кожами,
мужики время от времени изливали на прохожих поток тех изумительных бранных слов, которые женщин
заставляли краснеть и делать непонимающее лицо,
мужчин частию хмуриться, частию весело улыбаться, а
подрастающее поколение залюбопытненно обогащать
194
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
лексикон своих слов совершенно новыми речениями,
чем гимназисты щеголяли между собою. Обозы мучные
были более кротки в своем возникновении, но вообще
неподобная брань была в Шушуне, верно, осталась и
доселе, естественным способом словесного соприкосновения людей между собою.
Жоржик подружился в гимназии с одним из товарищей, Колосовым, сыном богатого мучника. Он ходил
к нему в гости, благо дома были почти рядом, то с кемнибудь из своих братьев, то со своим другом Колей Перовым. Они показывали друг другу свои книжки, свои
картинки, иногда играли в карты – в мельники и в
весьма длинную и невинную игру, преступно называвшуюся игрою в пьяницы. В этих забавах принимала
участие сестра Вани Колосова Маша. Девочка лет тринадцати, она была голубоглаза и черноброва, личико совсем очаровательное.
Это была первая влюбленность Жоржика. Слова
«влюбленность» он еще не знал, но слово «любить» он
не только знал, а и часто произносил, не составляя в
этом исключения среди своих немноголетних товарищей. Он говорил «люблю» матери, отцу, раньше
няне, брату Глебушке, веселому Коле Перову. Он
мысленно говорил «люблю» Маше Колосовой и, думая о ней, приходил в такое восторженное состояние,
ощущал в сердце такую сладкую нежность, что им овладевала слабость, и он должен бывал прилечь на диван и закрыть глаза. Ему тогда казалось, что чернобровая голубоглазая девочка сидит около него и говорит ему что-то ласковое.
195
Константин БАЛЬМОНТ
Он никому из братьев, ни Коле Перову не говорил
ничего. Но ему хотелось знать, любит ли его Маша.
И с ним и с его братьями она была одинаково любезна.
Однажды, когда он и Колосов возвращались вдвоем
из гимназии – братья и Перов шли впереди, – он заговорил нарочно-небрежным и ненарочно-уверенным
тоном со своим товарищем. Уверенность в нем не была
вполне неуместной. Не только его товарищи, но и старшие говорили с ним всегда уважительно, ведь он так
хорошо учился и был первым учеником.
– Ваня, – сказал Жоржик, – я хотел тебя спросить.
Маша всех нас любит?
– Да, – сказал Ваня с важностью, – любит всех.
– Меня больше всех? – спросил Жоржик с замирающим сердцем.
Ваня вдруг очень сконфузился и покраснел. После
довольно длительного молчания он наконец сказал:
– Нет, она Игоря больше любит.
– А потом кого? – спросил Жоржик, чувствуя, что
он падает с горы.
– А потом, – проговорил медленно Ваня, – Глебушку, уж потом тебя. А больше всех она любит Колю
Перова.
Бедный Жоржик совершенно погас. Окончательно в
городе судьба обратилась против него. Он не разлюбил
Колю Перова, но к Маше Колосовой сразу охладел.
XXI
Вторая половина марта. Жоржик перенес корь и
только что вышел в первый раз гулять на двор, слабенький, бледненький, неуверенный в своих движениях. За
196
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
время долгого лежания в постели у него ослабели глаза,
и зеленый зонтик, защищая их от слишком сильного
света, изменял все зрительные впечатления. Мальчик
радовался теплому Солнцу и возрожденному весеннему воздуху. Золотисто-рыжий петух, с высоким красным гребнем и красной бородкой, окруженный многочисленными курами, яростно разрывал сор в курятнике, то и дело закидывая голову и разражаясь громким
«ку-ку-реку». Круговые голуби деловито подбирали
рассыпанные зернышки почти у самых ног Жоржика,
гонялись друг за другом, ворковали, выгибая голову набок, и вдруг за одним взметнувшимся все взлетали на
воздух с шелковым и как будто влажным шелестом
крыл. Они летали в солнечном воздухе по кругу, белые
голубки сверкали ослепительно, а иногда, против белого облачка, становились совершенно незримыми. Рыжие, хохлатые турманы, запьянев от полета и солнца,
вертелись кубарем и кувыркались то через хвост, то через крыло. Потом все возвращались во двор, располагались в голубятне и мурлычащим, нежно стонущим голосом долго ворковали. Голуби в больших числах плескали крыльями, шумели, ворковали или, озираясь,
сидели молча – и на соседних крышах, и на талой дороге, давно порыжевшей и заманчиво видневшейся через полуоткрытые ворота. Голубей в Шушуне было неистовое количество, и они были совсем ручные, их никто там не обижал, птица святая.
Внимание Жоржика привлекла какая-то янтарная
блестка на выветренной серой стене дровяного сарая.
Он подошел вплоть. На доске был темный срезанный
выгиб сучка, и около него от теплоты Солнца выступи-
197
Константин БАЛЬМОНТ
ла крупная капля смолы и застыла. Жоржик потрогал
бледненьким пальчиком янтарную бусинку, и ему томительно захотелось в усадьбу.
В доме были сборы, но не для переезда в Большие
Липы. Гиреевы переезжали на другую квартиру. Ирина
Сергеевна ни за что не хотела больше жить в непосредственном соседстве с фабрикантом Урчаловым, около
дома которого каждую неделю по субботам происходили истории и скандалы. Недовольные рабочие, обиженные действиями фабричного начальства, приходили с
жалобами к самому хозяину, которого на фабрике никак
не уловишь, хозяин не выходил к ним, они хотели взять
его измором, терпенье изменяло, начинался гвалт, приходил старенький сержант, городовой, и честью просил
шумящих разойтись. Тогда начинались уже настоящие
крики и прорывалось справедливое возмущение. Иногда
хозяин показывался и каким-нибудь словом умиротворял недовольных, но по большей части рабочие с криками расходились, не добившись даже и такого шаткого
удовлетворения. Урчалов не был исключением из правила. На всех фабриках в городе и в уезде царило недовольство. Но среди рабочих еще не было в то время сознания
своего единства, среди фабрикантов и заводчиков оно
было в гораздо большей степени. Чего в них не было, это
хоть какого-нибудь понимания, что без конца давить рабочих невыносимыми условиями жизни и все выжимать
лишь в свою пользу безнаказанно нельзя и что к слепому
своекорыстию возмездие должно прийти, быть может, в
лике самом чудовищном и непредвиденном.
Дом, куда Гиреевы переехали, стоял очень красиво.
Перед ним была большая четыреугольная лужайка, на-
198
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
лево церковь, направо склон вниз, дорога к Заречью,
двор выходил задней своей стороной на зеленый вал,
под валом река, мельница, дальше заливные луга, широкая равнина, далекие леса. Весна была ранняя, и в начале апреля уже все зеленело.
В этом доме, где Жоржик прожил до семнадцатилетнего возраста, в самые первые дни переезда в него
он впервые увидел лик ужаса, не в самом доме, а над
рекой, на большом мосту, когда по реке мчался ледоход. Узнав, что лед идет, Жоржик отпросился у Ирины
Сергеевны пойти вместе с Игорем и Колей Перовым
посмотреть на ледоход с большого моста. Они увидели
праздничную толпу, собравшуюся полюбоваться на
вспененную реку, разрушившую зимние свои скрепы,
огромные льдины мчались в мутно-желтой воде и, проплывая под мостом, ломались о выдвинутый им навстречу оплот косых деревянных быков. Но когда мальчики подошли вплоть к толпе, они увидали, что она
была не только праздничная. Навстречу им шла кучка
людей, несших на носилках смертельно бледную женщину. Она была положена на носилки с явной торопливой поспешностью, ничем не прикрыта, платье на ней
было растерзано, и из распоротого живота виднелись
полувывалившиеся кровавые внутренности. Сзади, поодаль, другая кучка людей вела какого-то человека, мужика или мещанина, с видом потерянным. Всклокоченный, с лицом землистого цвета, он смотрел с недоумением то на носилки, то на лица тех, которые вели его
под руки, то он опускал голову и смотрел с вопрошающим недоумением на свои руки и ноги. Казалось, он не
узнавал самого себя, и всего ужаснее во всей этой кар-
199
Константин БАЛЬМОНТ
тине была, быть может, не эта белая женщина с кровавым животом и уже отшедшим, хотя еще живым, лицом, а расширенные глаза, полные недоумения, ужасающиеся глаза того, кто все это сделал, но более не
понимал того чувства, которое все это сделало.
Мальчики пошли вслед за этим шествием и слышали
повторяющиеся рассказы о том, как все произошло.
Один заречный мещанин ревновал свою жену. Он подозревал, что она тайно видается с одним его бывшим
приятелем. Он бил ее, раньше они жили хорошо, он
стал бить ее. В этот несчастный день, подходя к своему
дому, он увидел поблизости от дома быстро уходившего
своего соперника или того, кого он считал соперником.
Войдя во двор, он увидел жену не дома, а в огороде. Около огорода лежало несколько длинных, заостренных с
концов кольев, которые он сам с утра приготовил, чтобы поставить у огорода новый частокол. Он бросился к
жене, ударил ее кулаком, она упала на спину. Она упала
и при падении раскинула ноги. Он захохотал, схватил
ближайший кол, отбросил, выбрал подлиннее, с концом поострее, и, воскликнув: «Вот такого тебе хватит?»,
вонзил ей кол в низ живота и в одну минуту распорол
живот. Соседи и справа и слева, как раз собиравшиеся
идти смотреть на ледоход, все видели, но несчастие произошло так быстро, что они не успели помешать.
Теперь смертельно раненную несли в земскую
больницу, а преступника вели, чтобы предать в руки
правосудия.
Присутственные места и находившийся сзади них
острог были через несколько домов от квартиры Гиреевых. Тут же, вблизи, квартировал судебный следователь.
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]