Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под новым серпом. Роман
.pdf
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
ватками каторжной шпанки. Полные недомыслия и
самомнительности, преступно надевая на себя личину
апостолов, иногда и вправду являясь грозными вестниками, к сожалению, не понявшими своего истинного
назначения, – эти живые мертвецы, несущие искаженную весть новой жизни, подсовывающие молодежи
поддельные грамоты одноглазой мудрости, эти оборотни, не видящие несчетных следствий своих поступков,
на долгое время наполнят весь воздух целой страны
словами, пропитанными кровью, двуликой совестью и
подпольными изворотами.
– Я не сочувствую террору, – тихим, искренним голосом сказал Горик. – Я верю в слово правды, в слово
сознания, во всемогущую силу слова.
– Одно слово верно, – сказал убежденно Огинский. – Слово любви. Только ему дана на Земле власть
достигать достойного и делать созидающее дело. Те, которые опираются на ненависть и стремятся к достижениям проповедью ненависти, по существу своему преступники и подделыватели действительности. Я вижу,
ты читаешь книгу Туна. Я ее знаю. То, что ты читаешь
ее по-немецки, делает тебе честь. Но то, что ты тратишь
время и портишь глаза над чтением этой немецкой
дряни, праздное занятие и даже дурное.
– Почему вы так отзываетесь об этой книге? Она
очень серьезная.
– Немцы обо всем говорят серьезно. Даже о войне
мышей и лягушек. Но я браню сейчас этого господина
не как немца, а как историка революционного движения в России. Все такие господа, когда пишут, говорят
сплошную ложь, даже в то время, когда они рассказы-
261
Константин БАЛЬМОНТ
вают точные факты. Потому что они не все факты рассказывают, то есть подтасовывают действительность.
Притом же, что бы они ни рассказывали, они исходят
из основной посылки, которая ошибочна. Эта посылка – революция. Все благо в революции, это альфа и
омега. Революция сама по себе хороша, и всякая попытка ее вызвать, значит, тоже хороша. Рассказывают о
хождении в народ, об этом позорном походе невежества, легкомыслия и слепого доктринерства, и обо всех
этих расчувствованных оболтусах говорят как о пилигримах, отправившихся в Святую землю. Революции
они не создали, ни те, другие, пишущие свою хартию
вольности кровью. Революция придет независимо от
них, и если придет, то лишь для того, чтобы в миллионных размерах выявить тот яд, который они в себе носят, не взяв от них ни одного благого зерна из тех жалких крох благого, которое у них еще есть. Каждая революция есть грязь и кровь. Каждая революция есть
вулканическое извержение гнева, и огонь этого извержения есть разрушение, и дым его – торжествующее
невежество и разнузданная низость. Гнев злобы не есть
разрешение трудного вопроса, и ликующее бешенство
толпы – а революция есть толпа с шайкой властолюбивых коноводов – всегда топчет в грязь человеческое достоинство и человеческую мысль. Та великая бойня, которая нашла своих идеологов и называется Великой
французской революцией, в действительности есть не
что иное, как позорящее людей кроваво-черное пятно.
Но там были еще характеры и некоторые мысли. Когда
революция явит свое лицо Медузы в нашей России, это
будет исполинская Пугачевщина, и ничего больше. Го-
262
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
рода, превращенные в сумасшедшие дома, и деревни,
превращенные в разбойные гнезда.
– Значит, вы все-таки думаете, Сигизмунд Казимирович, что революция придет непременно? – с любопытством спросил юноша.
– Не берусь быть пророком. Но худшее совершается в истории легче, нежели благое. У меня на это особый взгляд. Я думаю, что вообще человеческая мысль
пошла по совершенно ложной дороге. Машина есть
изобретение Дьявола. То, в чем видят усовершенствование, приведет к гибели.
– Я не понимаю вас. Объясните, пожалуйста.
– Большой разговор, мой милый, большой разговор.
Простота и святость человеческих отношений систематически исчезают всюду на Земле. Отторженье от благой связи с Природой все более становится правилом
жизни. Машины существовали всегда, но только как
необходимое дополнительное орудие. А вот уже лет
пятьдесят, пожалуй, больше, как машина стала из орудия господином. Неограниченное развитие машинного
производства, неизбежное развитие усовершенствования машин создает машинные чувства. Все становится
машинным. Так в Европе и Америке, так будет и в России. Простодушные деревни или вымирают, или превращаются в города. Города превращаются в душные
казармы и фабрики. Лишенный пастбищ скот, согнанный на убой, воет, ревет и сумасшествует. Камень и железо, душные клетушки, фабричные трубы и компания
пауков разного калибра, то бишь господа фабриканты,
в таких условиях чувства развиваются определенные.
И фабрикантскую голову ничем не прошибешь, она из
263
Константин БАЛЬМОНТ
чугуна. Всякий дьявольский дар кажется добрым, это
чтобы его взяли. А когда его возьмешь, взявшая рука отсохнет и самая душа зачахнет. Если революция придет,
она придет отсюда, и тогда фабричные души пофабричному распорядятся, как с мертвым матерьялом,
со всем, что в человеческой жизни есть живого.
– Сигизмунд Казимирович, – с волнением сказал
Горик. – Но ведь вы гораздо ближе к революционерам,
чем это кажется. И потом, как возможно, каким образом это возможно, – Горик стал говорить с негодующей горячностью, – чтобы вы не испытывали ненависти к тем, кто растоптал вашу родину, кто без конца
унижает и мучает Польшу?
Огинский побледнел и встал. Он заговорил не сразу,
отвечая на этот всклик. Глаза его исполнились невыразимой грусти и нежности. Такой же вопрос, произнесенный с такой же горячностью, он слышал когда-то
давно из любимых уст.
– Милый мальчик, – сказал он наконец, кладя свою
правую руку на плечо Горика. – Зачем ты искушаешь
меня? Об этом говорить можно много, и мы когданибудь будем говорить. А теперь… Знаешь, что я тебе
скажу? Ты за последнее время все больше становишься
похож на свою мать, какой она была тогда, когда тебя
еще не было на свете. Ты знаешь, как она мне дорога, и
я знаю, что ты с ней дружишь и любишь ее всем сердцем. Так не огорчай же ни ее, ни отца. Брось ты этих
разных Причетниковых и Крестовоздвиженских и не
путайся с ними. Ни к чему это доброму не поведет, да и
не достойно это тебя. Право же, ты их всех умнее, и нечего тебе с ними делать.
264
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
– Сигизмунд Казимирович, я хочу изучать польский
язык, – сказал Горик, не зная, чем выразить внезапный
прилив нежности к Огинскому.
– Ну что ж, учительница у тебя в твоем же доме, она
хорошо его знает.
XI
Если есть какой-нибудь несомненный признак истинной дружбы – это рыцарское служение одного другому, верность во всех превратностях. Друг любит друга
и друг верит в друга, друг всегда заступается за друга.
Если один находится далеко и о нем кто-нибудь говорит что-нибудь дурное, друг не способен допустить это,
как не способен поверить, чтобы Солнце зашло навсегда или огонь стал холодным. И другу так же хорошо и
радостно от присутствия друга, как любимому хорошо
от присутствия любимой, только радость дружбы спокойнее и прозрачнее радости любви, она уютнее и надежнее, потому что дружба неизмеримо отдаленнее от
яростного жерла ревности, которое всегда тайно соприсутствует на празднике любви. И в дружбе не кажется, что утрачиваешь свою свободу, теряешь самое
ценное достоинство своей души, если один друг умнее
другого, сильнее его, более завладевает дружеской душой, а сам остается более вольным и независимым. Без
тайной оглядки в дружбе неограниченно переливаются
из души в душу все сокровища, которые есть в одной и
в другой душе, и весь мир кругом становится от такого
сопричастия душ зовущим разбегом, где весело попробовать силы и коснуться испытующе бесчисленных
265
Константин БАЛЬМОНТ
тайн, скрывающихся в каждом уголке леса и дома, в
каждом промелькнувшем лице и пролетевшей птице, в
каждом острийном соприкосновении двух мыслей, в
любой встрече двух звуков, двух слов.
Такой дружбой были связаны два эти брата, Игорь и
Горик. Их дружба началась на утре их дней, когда, дети,
они молились вдвоем перед малыми иконками о несчастной, которая была убита, и о несчастном, на которого надели тяжелые цепи и отправили в неведомую
даль на долголетние пытки. Их дружба росла вместе с
ними от каждой беседы, от каждой новой книги, прочитанной вместе, от каждой прогулки в саду, где цветы
и деревья учили их гармонии, от каждой долгой прогулки вдоль тихого течения реки, уводившей их своими
излучинами в зеленое царство впервые увиденных перелесков, впервые услышанного воркованья тяжелого
лесного вяхиря, впервые прозвучавшего в полудетском
разговоре кристального слова «Бог», уманчивого слова
«Воскресение», впервые увиденной на белом стволе лесной березы свернувшейся в пятне солнечного света геральдическим узлом, внимательно глядящей змеи.
В самом раннем детстве вся потребность в дружбе,
какая была в душе Жоржика, вылилась в его любовь к
Глебушке. Он не перестал любить Глеба и позднее. Он
сохранил к нему привязанность и потом, в годы гораздо более поздние, любуясь на эту цельную дикарскую
душу, безраздельно преданную собакам, ружью, радостям леса и охотничьим утехам. Но, сын страстного
охотника и выросший среди братьев, которые, кроме
Игоря, все увлекались охотой, Горик охотником не стал.
Он очень любил ездить на охоту с отцом и братьями и
266
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
смотреть, как охотятся другие, но у него не было искушения стрелять дичь, и ему было даже неприятно взять
ружье в руки. Это была инстинктивная неприязнь, которой он лишь со временем придал характер убеждения. Только три раза он соблазнился стрельбой, и все
три раза больно запомнил.
Однажды Глебушка уговорил его принять действительное участие в охоте на зайцев. Когда, торопливо
спасаясь от гончих, заяц выскочил шагах в двадцати от
Горика на лесную лужайку, он быстро прицелился, и
выстрел попал зайцу в голову. Заяц был убит, но успел
раз прокричать. Это был жалкий, пронзительный крик,
похожий на крик маленького ребенка. Когда Глебушка
подбежал к Горику, поздравляя его с метким выстрелом, он стал смеяться над братом – тот настолько обрадовался своему успеху, меткому выстрелу, что смертельно побледнел. Но не от радости побледнел Горик.
Другой раз Горик захотел проверить меткость своего глаза и руки, когда осенью увидел в саду серого дрозда, сидевшего на самой верхней ветке рябины, увешанной красными гроздьями. Он приложился и выстрелил.
Дрозд упал. Когда Горик поднял его, в черном глазе птицы светилась еще печальным светом жизнь, но глаз уже
наполовину был затянут тусклой пленкой, а в полураскрывшемся клюве дрозда виднелась красная ягода рябины, которую он не успел проглотить. В этом черном
глазе и непроглоченной красной ягоде было что-то невыносимо раздирательное. Горик мысленно поклялся,
что он более никогда не возьмет ружья в руки.
Только один раз он нарушил эту клятву. Коля Перов
и Глеб уговорили его пойти охотиться на тетеревей.
267
Константин БАЛЬМОНТ
Они стояли втроем на лесной полянке, когда сеттер
поднял в кустах тетеревиный выводок. Глебушка стоял
поодаль, а Коля Перов находился в нескольких шагах
против Горика. Тяжело махая темными крыльями, тетерев летел медленно и низко. Первый выстрел по уговору принадлежал Горику. Он наметился и, переводя
мушку согласно с полетом дичи, видел только тетерева
и мушку. Уловив секунду, которая показалась ему наилучшей, он спустил курок, и в ту же секунду Глебушка
громко вскрикнул, а Коля Перов упал. Через мгновение
и Горик, весь похолодев, сел наземь, ибо ноги его больше не держали. Трагедия, однако, не случилась. Перов
упал, спасаясь от смертельной опасности, потому что
дуло было направлено ему прямо в грудь, а Горик очутился на земле, поняв, что, если бы не осечка, весь заряд
угодил бы в его друга, вероятно, в самое сердце.
Это был конец охотничьей карьеры Горика. Он воспринимал приметы суеверно, и случай был на самом
деле очень выразительный.
И, однако же, метко стрелять Горик научился еще
лет тринадцати, и притом из револьвера, а, как известно, метко стрелять из револьвера труднее, чем из ружья.
Научил его этому Игорь.
В большом деревянном доме, в усадьбе, был очень
интересный чердак. Воистину это было целое заколдованное царство, уже тем приятное, что туда почти никогда никто не заходил. Из красивого узорного оконца,
к которому можно было взобраться по лесенке, виднелись далеко зеленые поля, леса, село Якиманна с блестящим шпилем довольно высокой колокольни и за селом – синие дали. Чердак был обширный и представлял
268
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
из себя складочное место самых разнородных предметов, ставших ненужными на время или на вовсе в течение целых десятилетий. Там были поломанные кресла,
у которых сиденья были безнадежно продавлены, и тут
же рядом запасные кровати, на случай приезда гостей
пригодные быть вытащенными и перенесенными в ту
или иную комнату; поломанные столярные инструменты, быть может, те самые, которые служили для изготовления китайских шкатулочек в честь суровой бабушки; какие-то доски, вроде гладильных; какие-то неопределимые изношенные предметы, говорившие о
старых временах; таинственные полуонемевшие клавикорды, которые все же, если поиграть на них, издавали
глуховатые сентиментально-сладостные звуки; шкаф с
выбитыми стеклами, наполненный очень старыми бумагами и разными тетрадями; огромное количество
толстых томов, «Отечественные записки» и «Вестник
Европы» за старые годы; наконец, ряд портретов масляными красками, цари, начиная с Екатерины Второй,
изгнанные в свое время из комнат, когда Клеопатра
Ильинишна уехала из Больших Лип.
Игорю по какому-то случаю был подарен тот самый
револьвер, который был привезен с полей сражений
между русскими и турками, ему же был подарен и ятаган. Турецкий ятаган мирно покоился как украшение
на стене в комнате Игоря, а из револьвера он стрелял в
цель и устраивал стрельбу преимущественно на этом
чердаке. Когда Игорь и Горик научились стрелять хорошо, им наскучило всаживать пули в кружочек цели, и
старшему брату пришла в голову неуважительная к литературе мысль стрелять в толстые, переплетенные по
269
Константин БАЛЬМОНТ
две книжки в одну томы «Отечественных записок». Это
было довольно забавно, но пули, пробив толстый переплет, заседали внутри тома. Тогда возникла мысль о
преимуществе стрельбы в царей. Екатерину, как женщину, стрелки пощадили, также и Александра Первого,
по некоторому пристрастию к нему Игоря, но курносому Павлу Горик прострелил лоб, а Николаю Первому
Игорь прострелил сердце. Впрочем, о деспотизме того
и другого было при этом упомянуто лишь вскользь.
Больше, однако, чем эти забавы, Игорь и Горик любили игру в лапту и в городки, а еще больше долгие прогулки по лесам вдоль течения Ракитовки, с заходом в
какую-нибудь деревню, где за пятиалтынный они получали у первой бабы, на вид почище, увесистую кринку с
густым молоком и сколько хочешь ломтей свежевыпеченного, душистого черного хлеба.
Во время таких прогулок всегда между братьями
возникали длинные споры, и, вернее, не споры, а полюбовное разрешение разных вопросов тщательным сопоставлением различных и резко противоположных
точек зрения. Игорь был старше и более наклонен к
отвлеченному мышлению. Горик, несмотря на то, что
был юнее, в силу художественности своего темперамента во многом был разнообразнее, чем старший
брат, и, рассматривая все в призме чисто созерцательной, умел в споре, если не побеждать логические доводы логическими же доводами, ускользать от нежеланного решения игрою в образы. Более страстный и наклонный к фанатизму, Игорь нередко вскипал от этой
играющей извилистости, называл брата змеей и говорил, что у него, Игоря, одно только имя и он в каждом
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]