Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под новым серпом. Роман
.pdf
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
кое движение левой рукой и локтем убил певчую мышку, забыв, что она тут, рядом.
Это было большое горе. И долго после этого никакого больше не было мальчику благого знака из фейного
царства.
III
Другой осенний вечер, из тех далеких дней, когда
Горику было одиннадцать-двенадцать лет. За несколько
недель перед этим родился пятый его братишка, Всева,
Всеволод. Мальчик с синими глазами, очень похожий
лицом на Глебушку, несколько похожий на мать, совсем не похожий на отца.
Было уже довольно поздно. В доме все спали, но Горику не спалось, он долго читал роман Майн Рида, в котором описывались дебри загадочной Мексики, и ему
хотелось пить. Он тихонько вышел со свечой в столовую. За темным окном шумела и плакала непогода.
Окно, на которое он смотрел, содрогалось от налетавшего ветра, и по стеклам струились косвенные полосы
дождевой воды. Ветер выл и в трубе долгим перепевным звуком, не похожим ни на какие привычные звуки, возникающие при дневном свете. О чем поет ночной осенний ветер? Почему его голос сливается в такую
давящую печаль, в одно тоскующее неразъединимое
целое с ночным часом, с душевной усталостью неспящего, с дрожащими косвенными тенями, бросаемыми
на стену мигающей свечой, с текущими, без конца текущими, сползающими вниз по стеклу дождевыми
струями и каплями, с этим послышавшимся в темноте
231
Константин БАЛЬМОНТ
детским плачем, беспомощным детским голосом, не
умеющим сказать, что ему нужно, этому существу, неизвестно зачем пришедшему в мир, неизвестно откуда,
неизвестно чьей волей?
Долго плакал ребенок, долго причитала старая няня
Анфиса, заменившая в доме Гиреевых Ненилу, но бывшая лишь тусклой тенью того содержательного, красивого и сказочного, что воплощалось в Нениле. Долго
стоял в ночной рубашонке, с мигающею свечкой в руках, дрогнущий Горик, захваченный темной чарой и
бессильный ее стряхнуть. Ему казалось, что целый мир
плакал и жаловался в звуках детского плача и осеннего
ночного дождя, наметаемого ноющим ветром.
Малое звено выпало из великой созвенной цепи, где
все было стройно и скреплено. Вне жемчужного ожерелья, в ночной оброшенности, в мировом сиротстве была
отроческая душа, через книги ушедшая от стройности
Природы в растерзанный мир человеческих страстей, и
плач ребенка вещал о трудности жить.
IV
Почему способный мальчик, бывший при начале
своего ученья первым среди товарищей, быстро стал
посредственным учеником, плохим учеником, последним? То, чему его учили, было ему неинтересно, и учителя были люди невидящие, и учили они тому, что было
мало нужно или вовсе не нужно для истинно творческой мысли, и отец был почти всегда далеко, в деревне,
а мать, поглощенная городской жизнью, ее развлечениями и делами, стала рассеянной с детьми, и попадавшие-
232
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
ся под руку книги были гораздо любопытнее, чем то,
чему учили в гимназии.
В доме было много книг. И книги можно было доставать в библиотеке. И книги можно было брать у
старших товарищей. Горик потонул в море прочитываемых, поглощаемых страниц. Первой его страстью
были романы Майн Рида, Жюль Верна, Диккенса,
Дюма. Лажечников и Гоголь, Марлинский и Лермонтов, Пушкин и безымянные повествователи старых
журналов, французские бульварные романы – мальчик
читал все, что только ему попадалось, читал жадно, беспорядочно, тайком, по ночам. Это было беспрерывное
опьянение, нуждающееся все в новых и новых возбуждениях. Мальчик привык жить всецело в мире вымышленных событий и лиц, и только они были для него убедительными и настоящими. Как раб вина, когда он пьет
и кончает бутылку, старается, зная себя по опыту, чтобы другая бутылка уже была наготове, Горик приобрел
привычку иметь под подушкой наготове две-три новые,
еще не читанные книги, и, кончая одну, через несколько минут он уже потопал в другой.
Естественно, что «Три мушкетера» безоговорочно
победили арифметику и разрушили цитадель задачников и грамматик, а «Молодость Генриха Четвертого» потопила все остальные нелюбезные и неприятные науки.
Спальня Ирина Сергеевны была отделена от комнатки Горика лишь нетолстою стеной. Когда, лежа в
постели и при тусклом свете огарка блуждая по блестящим долинам любвей, дуэлей, измен и войн, мальчик
слишком шумно перевертывал страницу, Ирина Серге-
233
Константин БАЛЬМОНТ
евна, услыхав этот звук, произносила усталым голосом:
«Горик! Жоржик! Спать пора, три часа уж». Но далее
такого недействительного уговора она никогда не шла.
До того ли ей было. Она сама лежала в своей постели и
при свете свечи, в свою очередь, тоже целиком утопала в
романе Жорж Санд, Флобера или Шпильгагена, может
быть, в новой повести Тургенева, которого она очень
любила, но, уж конечно, не в романах Достоевского или
Толстого, которых она всем сердцем ненавидела.
Услыхав предостережение, сказанное рассеянным
добрым голосом, мальчик иногда быстро гасил свечку и
притворялся крепко спящим, да скоро и засыпал тревожным сном, полным сновидений. Чаще, однако, он
продолжал чтение захватившего его романа, но перевертывал прочитанные страницы с большей осторожностью, чтоб они не шуршали.
Несмотря на то, что Горик плохо учился, он не перестал быть любимцем матери. Когда возникали неприятные разговоры с Иваном Андреевичем, чрезвычайно
огорчавшимся школьными неудачами детей, или с гимназическим начальством, Ирина Сергеевна всегда старалась обелить и умягчить детскую вину. Между нею и
Гориком установилась даже особая дружба. Если Иван
Андреевич не слишком сочувствовал сценическим
успехам Ирины Сергеевны, справедливо находя, что
это отвлекает ее от семьи и, кроме того, умножает расходы, которые становились все обременительней и непосильнее для него, Горик, мало постигая это, всегда
восхищался, когда видел мать на сцене, он нередко переписывал для нее тщательным крупным почерком
какую-нибудь роль из драмы Островского, Писемско-
234
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
го или Потехина, охотно исполнял обязанности домашнего суфлера, когда она готовилась к любительскому спектаклю, и даже сам на семейном вечере, на который были приглашены все наилучшие граждане
города Шушуна, с успехом сыграл главную роль в водевиле «Вицмундир». Необыкновенное удовольствие,
граничившее с самым сладким счастьем, доставило ему
одно мгновение, когда, небрежно развалясь в кресле
перед ослепительной самодельной рампой и пристально смотря на сидевших рядом в переднем ряду товарища прокурора и жену городского главы, он, разводя руками, с апломбом произнес:
– Как можно в моем возрасте и в нашем положе-
нии не быть женатым!
Совсем не удивительно было, что в третьем классе
Горик закочевал на второй год. Это уж был совсем скандал. Последний ученик – и оставлен на второй год, признан даже недостойным держать экзамены. Не огорчение отца, не запоздалые и совсем неосновательные
упреки матери, не насмешки и сожаления товарищей,
не суровые слова директора и классного наставника
были при этом злополучии решающим моментом и
произвели в душе мальчика целый переворот. Нет. Это
было некоторое впечатление чисто геометрического
свойства. Когда после летней вакации снова начались
занятия, товарищи Горика очутились в четвертом классе, в другой комнате, он постиг, что они передвинулись
куда-то вперед, и второклассники, к которым он относился как третьеклассник несколько свысока, тоже передвинулись и стали говорить с ним не только наравне,
но иногда и пренебрежительно. Все куда-то передвину-
235
Константин БАЛЬМОНТ
лись, осуществили какой-то узор, а он сидел на том же
самом месте, он был в скучной и обидной неподвижности. Как бы ни были скучны уроки, мальчик решил
учиться и вскорости стал одним из довольно хороших
учеников, но гимназию уже до самого окончания он не
сможет полюбить, это он знал. Все лучшие часы попрежнему он отдавал чтению разных книг, но малопомалу он высвободился из мути бульварных романов,
увлекся творчеством Тургенева, таким стройным вообще и таким исключительно-желанным для каждого,
кто интимно знает усадьбу и все ее тонкие очарования.
Скоро на смену словесной музыки Тургенева и живописи ярких страниц Аксакова пришли живописания
из народного быта и блистающий поток поэтов, русских, немецких, французских и английских.
V
В шушунскую гимназию приехал новый учитель
истории и географии. Он был родом из Вологды, из бедной семьи, одет очень скромно, говорил на «о», и хоть в
Шушуне тоже все окают, вологодское произношение
было для шушунских гимназистов очень забавным.
Очень забавным показался им и сам этот учитель, Алексей Леонтьевич Полозовский, черный, коренастый, маленький, с козлиной бородкой, с монгольскими, косо
расставленными глазками.
Когда он должен был прийти во второй раз в классную комнату, среди ожидавших его безжалостных подростков царило шаловливое, ироническое настроение.
Когда раздался первый звонок, возвещавший, что уче-
236
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
ники должны быть на местах, Горик, вспомнив имя
одного из исторических героев предстоявшего урока,
возгласил громким голосом: «Пипин Короткий, потряси свой бородкой». Весь класс разразился хохотом, а
один из тех товарищей Горика, которые преклонялись
перед ним за его начитанность и называли его то Краснокожий, то Литератор, то Рыжий Дьявол, быстро подбежал к классной доске, схватил мел и, прежде чем
успел прозвучать второй звонок, возвещающий приход
учителя, успел написать на доске крупными буквами:
Пипин Короткий,
Потряси свой бородкой.
Когда Полозовский вошел в класс и сел на кафедру,
он не мог не почувствовать, что в классе что-то происходит. Одни ученики во все глаза смотрели на учителя и
пересмеивались, другие не отрываясь смотрели на
классную доску. Учитель подумал-подумал, сошел с кафедры, подошел к доске и, опершись спиной о переднюю парту, посмотрел на доску. Воцарилась долгая минута напряженного молчания. Прошла еще другая минута. Горику показалось, что прошел целый час,
мучительный. Он видел, как край щеки Полозовского
покраснел, как вся видимая часть его лица залилась густою красною краской. У Горика выступили на глазах
слезы, так ему было стыдно и так ему вдруг стало жаль
этого, ничем еще его не обидевшего человека, который
явно переживал волнение и не знал, как ему поступить.
Учитель вернулся наконец на кафедру, посмотрел в
журнал и, не поднимая глаз на учеников, сказал: «Геор-
237
Константин БАЛЬМОНТ
гий Гиреев, подойдите к доске, сотрите с нее то, что там
написано, и скажите, что вы знаете о Карле Великом».
Горик исполнил то, что ему было указано. Учитель поставил ему четверку, сказал: «Садитесь». Долго молчал и
потом изменившемся голосом сказал: «Сегодня я больше никого не буду спрашивать. Я расскажу вам подробно, какой человек был Карл Великий». И в течение всего
оставшегося времени до звонка он подробно говорил,
без внешнего красноречия, но с горячею внутреннею
силой, – он нарисовал яркую картину Средневековья,
рыцарства, изобразил, как много в те далекие темные
времена могла сделать отдельная сильная личность и
чего может достигать человеческая воля, задаваясь
определенной, раз поставленной себе целью.
С того урока Полозовский стал одним из самых любимых учениками преподавателей, а Горик стал к нему
относиться с настоящим преклонением и, попросив у
него однажды какую-то книгу для чтения, получил от
учителя приглашение бывать у него в доме. Этот некрасивый вологжанин, так забавно говоривший на «о», стал
настоящим учителем Горика. Он дал ему прочесть книги Решетникова, Левитова, Глеба Успенского, эти незабываемые изображения народной жизни, он заставил
его позднее прочесть целиком сочинения Белинского,
некоторых славянофилов, ряд исторических ценных
работ. Когда Горик в полночь, лежа в своей мягкой постели, с жадным наслаждением читал какую-нибудь
новую книгу, ему неуютно было слушать, как гудят при
смене рабочих фабричные гудки. Полозовский красноречиво изъяснил мальчику, почему так неуютны ночью
фабричные гудки, почему в них мало радости и днем.
238
ПОД НОВЫМ СЕРПОМ
VI
Другое большое влияние, которое ласково окружило
проснувшуюся к правильному мышлению и благим
чувствам юную душу, исходило из вечно живой души
Ирины Сергеевны. Раз, когда Горику было лет четырнадцать или около того, он катался с Колей Перовым
на коньках, они смеялись и шутили, разгоряченные быстрым бегом, и гадали о том, кто чем будет в жизни.
– Я буду доктором, – сказал Коля Перов.
Горику это показалось прозаическим. Он выписал
коньками узорный вензель на льду, ничего не ответил
на вопрос товарища.
– А ты?
Смеясь, измерил весь каток, обгоняя Перова, подкатился на скользящих коньках к самому краю катка,
где начиналась полоса снега, наклонился к сугробу и
пальцем начертил на снегу: «Писатель». Он посмотрел
на это слово, возникшее на снежинках, переливавшихся под Солнцем голубыми и зелеными маленькими
огоньками, и слово это показалось ему чрезвычайно
красивым. Коля Перов нагнал его наконец, посмотрел,
что такое написал там на снегу Горик, и пренебрежительно усмехнулся.
– Ты думаешь, это так просто? – спросил он.
– Нет, не думаю, – ответил весело Горик. – А разве
ты сразу научился кататься на коньках?
– Ну, это не то. Нужно иметь талант. У тебя его нет.
– Вот это мы увидим, – сказал Горик, снова убегая
на коньках от товарища и весело думая про себя: «Снежинки падают, вода замерзает, снежинка к снежинке,
239
Константин БАЛЬМОНТ
целые сугробы. Капля была с каплей, вода замерзла, лед
стал гладкий и лед стал звонкий. А слова тоже бывают
звонкие и переливаются, как снежинки, огоньками.
А я найду такие слова, чтобы слово к слову шло и пело,
и это будут стихи».
«Это будут стихи, это будут стихи», – задорно и
весело повторял про себя Горик. И коньки звонко
сколь зили по льду.
– Мама, – говорил на другой день Горик Ирине
Сергеевне. – Скажи мне, какая литература самая богатая в Европе?
– Немецкая, – сказала Ирина Сергеевна.
Почему она так сказала, несмотря на свое пристрастие к французскому языку и к французской литературе? Кажется, она была тогда в полосе увлечения
Шпильгагеном и заодно вспомнила Гёте и Гейне, к
которым была неравнодушна всю жизнь. Как бы то
ни было, Горик ей поверил и немедленно принял решение. В гимназии он изучал французский язык,
можно было произвольно выбрать французский или
немецкий, и таким образом по гимназическому курсу те его товарищи, которые выбрали немецкий, уже
три года им занимались. Он достал начальную грамматику немецкого языка Кейзера, достал начальную
хрестоматию, прошел грамматику тайком ото всех в
три месяца, заучил наизусть весь приложенный к хрестоматии словарь в несколько сот слов и, явившись к
учителю немецкого языка, добрейшему прибалтийскому немцу Петру Карловичу Эйзерлингу, попросил
позволения учиться немецкому языку вместе со своими сверстниками. Петр Карлович Эйзерлинг, величе-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]