Под новым серпом. Роман

Рассказ об этом столяре Ирина Сергеевна узнала вскоре по прибытии своем в Большие Липы, на охоте, из уст веселого и остроумного кучера Андрея Культяпо­го. Андрей был отличный стрелок, несмотря на то что на правой руке у него два пальца были совсем оторва­ны, а три остальные существовали лишь в половинном виде. Несчастный случай, какие бывают на охоте. Стал тянуться за чем-то в карман левой рукой, а правой дер­жал ружье за дуло, а курок был взведен, прострелило кисть правой руки. Случай этот, такой прискорбный по существу, спас Андрея от солдатчины. А солдатчины очень он не хотел. И когда на охоте Андрей Культяпый, разбитной и говорливый, балагурил с рыженькой ба­рышней, с молодой барыней Ириной Сергеевной, он много ей рассказывал такого, что в душе ее возникла и на всю жизнь запомнилась совсем иная картина. Моло­дой здоровый парень, влюбленный в лес, влюбленный в охоту, влюбленно глядящий своими голубыми глазами в черные глаза любящей его девушки, знает, что через несколько дней, самое позднее – через несколько не­дель, его угонят в город, забреют, он будет рекрутом, он будет на долгие годы, быть может навсегда, в солдатчи­не, в той недоле, в той беде, которую, как море, ника­кой ложкой не вычерпаешь. А деревья шумят и шепчут о зеленой воле, о неоглядном раздолье. А с дерева на де­рево птицы перелетают, и любятся птицы, любят друг друга, и свою песню, и свою нелюдскую зеленую волю. Зовет лесная опушка все глубже и глубже в лес. И чем глубже уходишь в лес, тем светлее горят в глубинном молчанье и шепоте леса любимые черные глаза. Чем глубже уходишь в лес, тем глубже и вольнее душа, тем

шлый, чтобы угодить. Цветочков ли каких вовремя на­рвать, или первую корзиночку из бересты с первой зем­ляникой принести, или барыню ловко подсадить, когда она в воскресенье в якиманскую церковь молиться вы­езжала, на это никто, как Федя, первый был мастер. А чем-то все-таки не угодил. Осерчала на него Клеопа­тра Ильинишна всего за одно слово, которое хоть и без умысла им было сказано, а прозвучало для нее очень не­почтительно. Наказывать его по-настоящему она не за­хотела, а по-старозаветному попугать все-таки решила. Нарочно нагнать страху, чтобы впредь уже не забывал­ся, но, продержавши день-другой в страхе, простить. Федю разбудили под утро, еще ночью, когда он, разо­спавшись, вряд ли что и понимать мог разумно, и сказа­ли ему: «Вставай, Федя. В город повезут. Барыня велела лоб тебе забрить». Федя как вскочил, так и грохнулся в ту же минуту об пол. Стонет, лопочет, пена клубком бьет изо рта. С того самого дня и часа обозначилась в Феде падучая. Припадки происходили не часто, но всег­да как нарочно приурочивались к какому-нибудь тор­жественному случаю в доме – званые гости, именины или что-нибудь в этом роде. Стали его звать Федя Пор­ченый и Федя Припадочный, но из усадьбы не удалили, и сам он не ушел от господ, когда вышла воля. В первые же месяцы своего замужества Ирина Сергеевна полу­чила возможность точно наблюсти, в чем именно со­стоит падучая.

И много было светлой и горячей ласки между юной и юным. Но близкое сердце, тяжелое сердце его мате­ри, было полно сглаза.

Любила ли любимая своего любимого, который так ее любил? Этого она не знала. Он ей нравится. Только это.

В начале брака все занимало Ирину Сергеевну. Ее красивый молодой муж, его ласки и внимательные его заботы о ней, новизна деревенской жизни, беспрерыв­ные гости и деревенские забавы, новизна внутреннего состояния ее самой. Она сама, в столь новом лике, по­ложительно интересовала юную женщину. Даже суро­вая свекровь, Клеопатра Ильинишна, первый год не слишком ее терзала своим властолюбием и полным не-

ной, которые целый месяц дулись одна на другую. Ссо­ра произошла по причине довольно изумительной. Ког­да Ирина Сергеевна приехала в усадьбу Большие Гумна, она же Большие Липы, кухаркой у Гиреевых состояла бойкая, разбитная бабенка по имени Арина. Знакомясь с дворней, Ирина Сергеевна особенно полюбила эту ве­селую хохотушку, и между ними образовалось даже не­что вроде дружбы уже по одному тому, что обе были насмешливые и веселые и обе назывались одним име­нем, только у молодой барыни имя носило несколько иностранный характер, а у бабенки – чисто русский. Иногда, когда они обе были почему-нибудь особенно довольны одна другой, кухарка, делая важное лицо и чуть-чуть подмигивая, говорила: