Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под водой
.pdf
ПОД ВОДОЙ
щенный денатурат и едят все казенное... И приносит он мне
в спичечной коробке двух черных тырканов из этого кооператива. Показывает и сам, знаете, радуется: «Мы, говорит,
будем их воспитывать и обучать разным упражнениям...»
А я боюсь тырканов хуже мышей... Я их на другой день и
выбросила... Он как узнал об этом да как закричит: «Ты, говорит, не можешь понять моей художественной натуры, ты
два года моей жизни съела...» И тут же он пошел к другой
женщине... (Лисина при этих словах сильно потянула носом,
вытерла глаза.) Через свою глупость упустила счастье.
— Ничего, как-нибудь поправитесь, — неопределенно
утешительно сказал Ракитников. От чая его начало размаривать, и как будто острота восприятия смягчилась...
Лисина, подперев щеку, сказала:
— Знаете, не была бы я хитрая, я была бы идиотка в полном смысле...
Возразить на это было нечего. Дождь за окном припустился лить как из шайки. В комнате стало темно посумеречному, лицо Лисиной расплылось беловатым пятном. Кажется, она улыбалась. Уж не вздумалось ли ей, что
Ракитников, пригретый чайком, предпримет что-нибудь
решительное? Действительно, рот у нее опять собирался
трубочкой, из-под халатика появилась коленка, перетянутая подвязкой с бантом. Ракитников весь вдруг ощетинился,
отъехал со стулом.
— Я, знаете, пошел, — сказал он. Лисина молчала. — Хочу
прилечь, голова очень...
Она совсем тихо, едва заметно, вздохнула. Он вышел.
В коридоре рванул себя за волосы. Лег одетый на постель и
действительно заснул под шум дождя.
41
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
На этом у всякого человека несомненно окончились бы
моральные переживания, вызванные алкоголем и дурным
пищеварением. Но в том-то и дело, что здесь было, как уже
сказано, отклонение...
Прохрапев, должно быть, часа два, Ракитников увидел болотце с черной водой. На тенистом берегу лежал мрачный
свет. Свет дня был как перед концом мира — угасший, неживой, пепельный. И вот Ракитников заходит в это болотце — по колено, по грудь! Его толкает вперед неясное сладострастие. Ах, вот что!.. Он хватается за корму лодки. Ему
нужно влезть в лодку. В ней, он знает, ждет та, кто утоляет
страдания... Его заливает нежность к ней. Он силится влезть,
и вот он в лодке, в гнилой и дырявой, загаженной птицами,
на дне в воде плавают доски. Лодка пуста, покинута. Как это
невыразимо печально... Он окидывает взором темноватое
болотце, низенькие елочки, пепельную траву. Он здесь один.
Негреющее солнце в медном небе висит над чахлой равниной... И он плачет, плачет и — просыпается.
Он провел по глазам — они сухи, и подушка суха... Слезы
и те были сном. Ракитников потянулся за папиросами — ни
одной... По стенам, по потолку скользили отсветы уличного
фонаря, качающегося под дождем. Было зябко, и все существо его наполняла печаль.
Не зажигая света, Ракитников долго ходил из угла в угол.
Было жалко себя, шагающего с опущенной головой. Пойти
куда-нибудь? В пивную? В гости? Значит, опять напиться,
одушевиться — и все начинай сначала... Нет... Надо решить
коренной вопрос: зачем я живу?
Он долго глядел в мокрое окно, за ним по едва различимым крышам барабанила безнадежность... «В какой-то день
42
ПОД ВОДОЙ
я своротил с единственной правильной дороги. И вот на
дне... Здесь вопросов не разрешают. Зачем жить — ответа
нет... Живи биологически, переваривай. А уж поставил вопрос — ответ один... Короткий...»
Ракитников со страхом, сжавшим сердце, покосился на
ржавый костыль, вбитый над письменным столом в стену,
где когда-то висела картина. Усмехнулся для храбрости.
Продолжал прогулку из угла в угол. Скрывать нечего: прозевал любовь, поздно спохватился. А что он сделал, чтобы
Людмила Сергеевна не ушла от него? Она долго боролась,
чувствовала, что кто-то из них двоих должен погибнуть...
«Надоело тебе со мной, милая моя, уходи. Развод — два целковых, и никакой трагедии» — такое словечко он ей сказал
в день разрыва. Она побелела, замолчала, стала каменной.
Ему казалось тогда: эка штука — баба, вместо одной десяток
будет не хуже... И был десяток — и веселых, и беспокойных,
и жадных, и равнодушных... В каждой он искал жену, участницу, и каждая оказывалась чужой... Ничего, кроме ужаса
одиночества, он не находил, прикасаясь к ним... Иные издевались, поправляя смятые волосы перед зеркалом: «Нынче
рабынь не водится, дружочек, многого хотите от женщины...» И были правы, что издевались... Ради чего им жалеть,
любить его? Утолила желание и, как куколка, быстро завернулась в кокон, а ты, дружочек, хоть пропади, рассыпься пылью: ты — отжитая минута, и только...
В двадцать первом году Ракитников, ротный командир,
беспечный, веселый парень, встретился в Киеве с Людмилой
Сергеевной Мусатовой. Кроме солдатской шинели, накинутой на девичьи плечики, заштопанного платьишка и невероятных башмаков, у нее ничего на свете не было. Отец,
43
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
инженер, находился в эмиграции, братья пропали без вести.
Она жила при театральной студии, кормилась пайком. Полудевушка, полуюноша, сверкающий смехом рот, лукавые,
прекрасные невинные глаза, ловка, быстра на ответ, смела...
Ракитников стал таскать ей из казармы черный хлеб, сало,
солонину... Катались на лодке в разливе Днепра между затопленных деревень... У обоих была девственная жадная радость существования... Они потянулись друг к другу, как два
звереныша. Ничего не было проще их свадьбы. Вытащили
лодку на травянистый высокий бугор, кругом синели воды
разлива до горизонта. Леса по пояс в воде, крыши деревень,
голубые очертания берегов казались миражами. Садилось
пылающее яростью весеннее солнце. Зажгли костер, чтобы
испечь картошку, и, наевшись, прижались тесно друг к другу, защищаясь от вечерней свежести. Девушка закрыла глаза, он целовал ей лицо, обветренное и улыбающееся.
Такое существо стало с ним жить как жена. С ним жило
солнце, радость жизни. Но он находил это неудивительным
и естественным, как биение сердца.
Когда кончилась война, они уехали на север, в Питер,
где Ракитников кончил университет. Людмила Сергеевна
попыталась было опять учиться в театральной студии, но у
нее не было таланта к притворству и перевоплощению, и
года через два она бросила театр, поступила на службу. Стал
служить и он. Сняли квартиру в три комнаты, покупали по
дешевке мебель, портьеры, старинные чашки на аукционах.
Наняли кухарку. Перед обедом Ракитников привык выпивать рюмку-две водки. Ходили в кино. Завелись знакомые.
И полетели года над незрячей жизнью...
44
ПОД ВОДОЙ
Слеп, слеп был Ракитников... Чем жила Людмила Сергеевна, была ли счастлива, о чем мечтала, на что надеялась? Ему и
в голову не приходило заглянуть в ее тайную жизнь. Пропал
блеск юности, глаза ее не лукавили больше, не играли. Была
заботлива, добра, опрятна, молчалива. Он звал ее Мишей.
Когда-то у него был вестовой Миша, теперь это имя перешло к ней. Иногда за весь день они не говорили друг другу
ни слова. Когда случались неприятности в делах, он сердился
и упрекал ее, будто бы она во всем виновата. Прежде она
ужасно волновалась, доказывая, что не виновата, прекрасные глаза ее наливались слезами. Теперь выслушивала упреки равнодушно, с иронией.
Тот вечер, когда на травянистом пригорке они ели картошку, скрылся вместе с голубыми миражами. Тянулись,
не намереваясь кончаться, питерские будни. Ему бы стало
смешно и нелепо, узнай он, что Людмила Сергеевна любила его именно за тот единственный вечер на островке. Быть
может, ей казалось, что вечер тот вернется же когда-нибудь...
А так относилась к нему, как к брату, тихо.
Наконец настал неизбежный день: Ракитников вернулся
домой под утро, сконфуженный и неестественный. По пути
на извозчике он приготовил очень вероятное объяснение.
И хотя Людмила Сергеевна не спрашивала, он словоохотливо ей налгал. Она как будто поверила.
С тех пор он начал лгать ей постоянно, потому что подошла полоса, как он объяснял одному из приятелей за водочкой, «голода по женщинам»... Он сошелся с пишбарышней
и весело попивал с ней портвейн в кавказских кабинетиках.
Пишбарышня, не будь дурой, однажды заявила: «Отчего
бы это, дружок, но сегодня меня раза три стошнило?..» Он
45
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
струсил, дипломатически заболел, спасло его только то, что
у пишбарышни оказался добродушный характер — не настаивала на разрушении семейного счастья. Вторая была
одетая в шикарный заячий, под песца, мех, девица из киностудии, с кукольной маской вместо лица и пустыми глазами.
Она готовилась стать экранной тенью и была действительно
бесстрастна и глупа, как тень. Это его и зацепило, но ненадолго: девица оказалась невыносимой неряхой.
Последовало еще несколько мимолетных увлечений. Ракитников изолгался и запаршивел. От трех рюмок водки он
шумел, лез на скандалы, руки чесались «бить чью-то морду»... И вот все сразу оборвалось. Хмурым утром Людмила
Сергеевна не завернула ему в бумагу двух бутербродов, она
сидела, одетая, на краю постели, уронив руки в колени, опустив голову, независимая, странная...
— Я от тебя ухожу, я больше так не могу жить, — сказала
она тускло, незнакомым голосом...
Так-то все это и случилось... Дождливое воскресенье подходило к концу, а Ракитников все еще шагал по комнате, где
в стене торчал ржавый костыль... своими силами все было
передумано, в усталой голове звенела пустота...
Вдруг рядом, у соседа, загремел ключ. Сосед вошел рядом
в комнату, швырнул с ног калоши, закашлялся и проговорил
про себя:
— В конце концов, все относительно...
После этого он для чего-то двигал стульями. Ракитников прислушивался, будто там была его последняя надежда.
Хмуро глянув на крюк, вышел в коридор, постучался.
— Да, — громко сказал сосед, — вам что надо? — И, когда
Ракитников назвался, он громко крикнул: — Войдите!..
46
ПОД ВОДОЙ
Сосед стоял посреди комнаты, раскуривая трубку с махоркой. Это был коренастый мужчина с большим залысым
лбом и растрепанной бородой. Пришемихин, ученый. Летом его комнату три раза обчистили до нитки, поэтому все
жизненно необходимое он носил при себе, в карманах парусинового балахона. Кроме того, он надевал, выходя из дома,
как пережиток военного коммунизма, мешок за спину, где
у него лежали книги и завтрак.
Выпустив сизое облако махорки, он сказал:
— Какой вопрос вас интересует? Садитесь.
— Видите, в чем дело, профессор... У меня там крюк... Если
я сейчас туда вернусь, то...
— Ага, понимаю... Садитесь... (Ракитников сел.) А вы вчера, кажется, намазались. Я сплю крепко, но в комнате у вас
начался такой грохот — я проснулся и долго размышлял:
какими предметами вы можете производить столь сильные
звуки?.. Сидите, я не сержусь. Вся беда в том, что огромные
запасы энергии затрачиваются непроизводительно. В этом
и есть вред пьянства... Подождите, не оправдывайтесь... Существуют три состояния человеческого общества... Первое:
когда моральные предпосылки действуют как силовые направляющие линии — во всяком случае, они одни видимы
на поверхности жизни. Это соответствует застою в торговле и промышленности, крепкому монархическому строю и
отсутствию войн. Второе состояние: моральные предпосылки не действуют, они отскакивают как горох от стены, они
перестают быть понятными и распадаются на первоначальные элементы. Направляющими силовыми линиями являются воля больших масс и голые законы экономики. Это соответствует временам революций, войн и экономическим
47
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
перестройкам. Третье состояние: силовые линии Стремятся
к обобщению и законченной формулировке. Массы требуют психологической разгрузки, то есть предпосылок новой
морали. Это соответствует творчеству новой жизни. Ага,
вы, кажется, начинаете усваивать!.. Итак, мы вступили сейчас в третье состояние. Силовые линии — это правильное
и наилучшее распределение труда, переход от частного к
общеплановому хозяйству и овладение максимальными
запасами энергии. Ну-с... (Профессор засунул бороду в рот,
пожевал.) К интересующему вас вопросу: создание новых
предпосылок... Распределение, энергия, коллективизм. Вот
три основания, на которых строится новая мораль. К вашему случаю — пьянство. Первое: распределение, — вчера вы
съели и выпили в десять раз больше, чем вам принадлежало,
то есть уничтожили запасы каких-то еще девятерых личностей. Второе: энергия, — вы ругались, дрались и передвигали тяжелые предметы... Вы истратили принадлежащие в
вашем лице всему человечеству колоссальные запасы духовной и физической энергии на бесцельные и отвратительные
звуковые колебания. Третье: коллективизм, — вы ворвались
ночью в этот дом и по отношению живущих в нем поступили, как носорог, кидающийся на муравейник: вы едва
не избили кухарку, устроили мне бессонную ночь, вселили
несбыточные мечтания гражданке Лисиной, напугали до
истерики моего соседа, юношу Кизякова, готовящегося к
конкурсным экзаменам и настроенного в высшей степени
нервно. И так далее...
— Я виноват, да, да, — сказал Ракитников, обхватив голову руками. — Но, профессор, умоляю вас, скажите мне: для
чего я живу?
48
ПОД ВОДОЙ
— Ага! — Прищемихин откусил клочок бороды. — Вопрос не глуп. А вы знакомы с геохимией? Нет... Придется
вам объяснить популярно, хотя это отвратительно... (Его глаза сверкнули, не предвещая доброго; Ракитников съежился,
подобрал ноги под стул.) Скажите, пожалуйста, молодой человек, вы когда-нибудь задумывались: что такое вы, живое,
сидящее на стуле? Нет... Гм... Так знайте: вы есть кислородное
вещество, богатое углеродом. Все остальные определения ни
к черту не годятся... Количество живого вещества, начиная
от подобных вам двуногих, кончая протоплазмой, количество вещества, заполняющего биосферу, то есть поверхность
земной коры, равно единице с пятнадцатью нулями тонн,
или, говоря проще, шестидесяти триллионам пудов — совершенно точно... Закон распространения жизни на земле
подобен закону газов: не будь препятствий, живое вещество
заполнило бы всю Вселенную в короткий срок. Вот пример:
одна диатомея, кремнеземная инфузория, размножаясь путем деления, в восемь дней может дать потомство, равное
объему земного шара. Не пугайтесь: существуют естественные препятствия такому напору жизни — природа разумна
и экономна. Главные препятствия — это щелочи в мировом
океане, связывающие свободную углекислоту, необходимую
для размножения. Живая материя, которой мешают размножаться, производит давление, подобное давлению газов
в закрытом сосуде. Этот необыкновенный феномен называется давлением жизни. Не одушевляйтесь, молодой человек,
это не имеет ровно никакого отношения к вашему вчерашнему поведению... Итак, великие биологи давно сознали неразрывную связь, соединяющую живое вещество на земле
с окружающей мертвой природой... Два слова о природе...
49
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Почти вся земная кора — точнее, девяносто девять и семь
десятых ее процента — состоит из химических элементов,
относящихся к группе циклических элементов. Их основное свойство то, что эти элементы непрерывно движутся в
циклах, или круговоротах, начиная от первичных элементов к сложным химическим соединениям и обратно — к
первичному атому. Пример: движение углерода через наш
организм, молодой человек, — вы поглощаете углекислоту,
превращаете ее во всевозможные углеводы, сахары, спирты,
белки и прочие, и после вашей смерти все это распадается
и освобождается чистый углерод... Это так называемые вихри материи, в них вечно движется мертвая природа. В ней
заключена энергия, но она дремлет, живое вещество превращает ее в работу... Не хлопайте глазами, я сейчас подойду к
интересующему вас вопросу: цель жизни... Слушайте... Цель
всех жизненных процессов заключается в продвижении через себя этих вихрей мертвой материи, в создании круговорота атомов, цикла химических элементов биосферы.
— Но позвольте...
— Помолчите... Вы участвуете в сложном химическом
процессе мироздания, молодой человек... Да, выше голову!
Развитие жизни на земле совершается в сторону увеличения
ее давления. Ага, вот где истинная основа оптимизма!
И увеличивает это давление человек... Земледелие, промышленность, шахты, химические и металлургические заводы...
Человек потрошит биосферу, расталкивает природу под
бока. Цивилизация уже увеличила количество свободной
углекислоты на пять сотых процента... Вы понимаете, на
пять сотых процента увеличилось давление жизни, ускорился круговорот атомов... А новые химические соединения,
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]