Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под водой
.pdf
ПОД ВОДОЙ
чал шарить в заливе. Пискнули птицы. Загорелась вода. Луч,
скользя, остановился в нескольких саженях от нас и замер.
Застыли и мы.
Где-то в версте от нас человек замедлил свою работу: поверни он сейчас на волосок левее — мы были бы открыты.
Голубоватый свет освещал воду и на глубине стаю рыб.
Их было столько, что Курицын крикнул. Опять метнулась
летучая мышь ошалелым полетом, и мошки и ночные бабочки толклись в свете.
Луч закачался и внезапно прыгнул на вершину скалы;
зубчатая верхушка ее засветилась, и оттуда заклекотал ослепший, недовольный орел. Мы вновь погрузились в темноту, в небытие.
„Белопольский умер!“ — повторяю это по многу раз и
не могу понять. Умереть там, на земле, — значит перестать
видеть, слышать, чувствовать. Там говорят: „Ушел от нас“.
Умереть — значит остаться одному, в совершенном одиночестве. Так сознаю и я, запаянный в стальную коробку, погруженный на морское дно. Лежу, не шевелясь, в темноте,
в мертвой тишине, сдавленный со всех сторон водою. Если
бы я похолодел совсем, перестал двигаться — многое ли бы
изменилось? Почти ничего.
Еда мне противна. С большими усилиями заставляю себя
проглотить несколько ложечек бурды. Тащусь к матросам
и слежу, чтобы все были за столом и ели. Оказывается, что
чувство голода мучительно лишь первое время, затем наступает перелом, и тело начинает точно подтаивать. Это
чувство физического угасания необычайно странно. Бывают удивительные минуты, они начинаются с легкого озноба, затем холодок пронизывает все тело, и перестаешь его
21
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
чувствовать. В напряженном сознании возникает чувство
свободы и печали. Действительно, весь мир, вместе с травой
и звездами, во мне. Я растворен в нем тончайшим холодком. Я свободен от всего. Но все же мне печально, точно я
не выполнил последнего, самого важного долга. Исполнив
его, мой дух не разостлался бы этим холодком, а познал бы
что-то иное — не знаю, совершенное ли, но более простое,
земное, милое. Но какой долг? И что познать?
Сказал об этом Яковлеву. Он помолчал и заплакал. Лежит
теперь все время лицом к стенке и больше уже не рассказывает снов...»
Подобными пространными рассуждениями наполнял
теперь Андрей Николаевич листы журнала. Происшествий
почти не было никаких. Сторожевые суда продолжали зорко следить за побережьем, освещая по ночам берега.
Консервы подходили к концу — и кончились. Остался неприкосновенный запас на одни сутки, но тронуть его можно было только тогда, когда уже самой «Кэт» грозила бы
неминуемая гибель. Андрей Николаевич даже прикинул в
уме, что человек шесть, если останутся в живых, еще смогут повести лодку, рискнуть и прорваться, а в случае неудачи
взорвать «Кэт». Но пока жива почти вся команда, нужно отлеживаться на дне и ждать.
«Четверо уже больны цынгой, а пятый умирает, — писал
затем Андрей Николаевич, — но никто из них не попрекнул
меня в том, что подводная лодка ценится дороже человеческой жизни. В самом деле, умирают за знамя, за шелк, прибитый к древку, а „Кэт“ и знамя — лишь символ, суровое
напоминание о том, чтобы даже в час упадка человек не счел
себя свободным от долга.
22
ПОД ВОДОЙ
Мучительно трудно согласовать себя с ними, с людьми.
Я хочу быть свободным, не должным, они требуют уплаты.
Хочу жить, а им нужна моя смерть. Но если перестану бороться, отдам им себя всего и сразу стану негоден, ненужен,
как труп; а если откажусь от долга, закрою глаза, уединюсь,
ведь это тоже смерть...
Курицын разрешает все эти вопросы гораздо проще:
„надо — значит надо, и — все“. Сейчас явился ко мне в одних
закрученных выше колена штанах, вокруг головы обернуты
лески с крючками, за спиной — сетка, сказал: „Дозвольте,
пойду — насчет рыбы попытаюсь“. Пусть попробует: удастся — продержимся лишние сутки.
На рассвете поднялись. Был густой туман; по нему ползали, щупали его огни прожекторов. Курицын скользнул без
шума и поплыл в молочной, дымящейся воде. Через минуту
его не стало видно. Я обещал назавтра, в тот же час, подняться.
Весь день думал: если останусь жив, чего бы я хотел?
Опять странствий? Приключений? Как все ничтожно!
Должно быть, я на много лет постарел под водой. Мне ничего не нужно, и все же никогда с такою силою не хотел снова
вернуться туда, на землю...
Всматриваюсь в туман; вдруг слышу всплеск, и на палубу лезет мокрая голова Курицына; за спиной у него сетка,
полная рыбы. Отерся, говорит: „Коньячку бы“. И едва сошел
вниз и выпил стаканчик, свалился и заснул. Рыбу вытащили
на палубу — хватит на трое суток.
Оказывается, Курицын попросту пробрался днем по кустам и можжевельнику вдоль берега и опустошил рыбацкие
сети. Обещался завтра пойти на улов за барашком. Лицо у
23
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
него, спина, руки ободраны, худ так, что ребра торчат, как у
лошадиной падали; при этом невероятно доволен. Попросил еще стаканчик коньяку и опять принялся рассказывать
команде свои похождения; под конец же до того заврался,
что старший механик плюнул.
История с Курицыным волнует меня ужасно. Я в чем-то
глубоко не прав и повинен. За все это время, пока лежим на
дне, умер Белопольский, томится Яковлев, угасают матросы.
А я только рассуждаю о добродетелях, о долге и смерти. Все
это — неверно, неверно.
Быть не одному — вот! Одиночество — вот смертельнейший из грехов. Пойти и наловить рыбы важнее, чем впотьмах решить проблему смерти... Черт с ней!
Писать больше не буду.
Сейчас поднимаемся. Слышна глухая мощная канонада.
В море идет бой».
4
...На этом оборвался дневник. Далее Андрею Николаевичу
писать не было возможности: события пошли стремительно, да и он сам, выйдя из душевных подвалов, почувствовал
себя не более как быком, выскочившим на арену.
«Кэт» вынырнула в белый клубящийся туман. От гула и
грохота дрожали берега. Мощные, круглые залпы и взрывы
чередовались с частой трескотней. Казалось, кашляли, дули
друг на дружку, ревели морские черти. Над «Кэт» пронеслась ошалевшая чайка.
— Андрей Николаевич, скорее, пора, прорвемся! — повторял Яковлев, держась за перила, стуча зубами.
24
ПОД ВОДОЙ
Приготовления были окончены. Сильный ветер заколебал туман и погнал его клочьями, обнажив мокрый выступ
скалы. Из люка поднялось опухшее лицо Курицына.
— Готово! — крикнул он с такой силой, что напряглись
жилы, но голос едва был слышен.
Андрей Николаевич махнул рукой, и «Кэт» полным ходом вылетела из залива на волю. Выстрелы были сзади и с
правой стороны, путь в Ганге свободен.
Все, что вынесли за эти две недели, лежа на морском дне,
Андрей Николаевич и команда — отчаяние, оцепенение,
смерть наяву и примиренность, — все это преобразилось
сейчас в одну волю, и казалось, мало было стремительного
бега лодки, разрезающей туманные воды на две волны.
Прорваться, провести «Кэт» невредимой в порт, исполнить только долг теперь это было слишком ничтожно. Воля
требовала ощутимого. Так бык, что стоит посреди арены,
медлит и дышит тяжко — и вдруг бросается на всадника,
чтобы всадить рога.
Андрей Николаевич еще колебался; но теперь не отвага
руководила им, не расчет, не увлечение, а только жадность.
Корабли, люди, земля, показавшееся в желтом тумане
огромное медное солнце, — все это было «мое», ощутимое,
желанное. И то, чего желала душа, — разрушить, не казалось
разрушением. Нужно было излить бешеную живую силу в
эту дивную, страшную жизнь. Только одна эта воля бушевала в нем — жажда, жадность, ощущение всего.
Солнце поднималось, яснело, и под туманом еще неясно
зашевелилась оранжевая вода. Где-то близко, слева, гнались,
грохотали невидимые корабли. Ветер усилился. И вдруг выступила в облаках и дыму серая громада; закуталась, прогро-
25
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
хотала, и яснее стали видны очертания башен, труб, мачт,
весь профиль, над которым плескало знамя с черным орлом.
Не сдерживаясь больше, видя, что можно, с перехваченным от волнения горлом, Андрей Николаевич прыгнул в
люк, сбил с ног Яковлева и сам стал заряжать минный аппарат. «Кэт» опустилась и шла теперь под перископом «наперерез».
Тень неприятельского корабля, покачиваясь, скользила
по перископному зеркалу и поминутно покрывалась облаком с мелькающими в нем иглами выстрелов. «Кэт» выпустила мину, но она прошла у того за кормой. Наклонясь,
закусив до крови губу, Андрей Николаевич разглядывал маленький этот теневой кораблик, один снаряд с которого бил
в неприятельский борт с силою тридцати миллионов пудов.
«Кэт» и корабль сближались, тень его занимала половину
стола и вдруг начала поворачивать...
— Вторую! — крикнул Андрей Николаевич.
И в это время на «Кэт» рухнул удар, раздался треск, и
зеркальный столик погас. Андрей Николаевич, выскочив из
рулевой рубки, крикнул:
— Перископ сбит! Полный ход вперед!
Механик, ухвативший рычаг, не оборачиваясь, переспросил:
— Куда?
— Вперед, вперед, к черту!
У минного аппарата на корточках сидел Яковлев, крикнул что-то и выплюнул кровью. Андрей Николаевич прильнул к стеклу иллюминатора.
26
ПОД ВОДОЙ
За ним крутились пенные струи. И вот, заслоняя свет, показалось темное корабельное днище. Оно было не дальше
как в десяти саженях. Андрей Николаевич скомандовал:
«Стоп. Пускай вторую мину. Ход назад, самый полный!»
И закрыл глаза. Это был конец всему. Как жаль, что пришлось упереться в днище, а сил хватило бы на большее...
...Андрея Николаевича швырнуло в коридор, приподняло,
ударило в стену и потащило вниз. Крики и треск обшивки
покрылись глухим грохотом падающей воды. Свет потух.
«Кэт» закрутилась и пошла на дно.
Силой взрыва и воды «Кэт» далеко отшвырнуло от тонущего корабля и затянуло на большую глубину. Обшивка
дала трещины; текло сквозь сальники разбитого перископа. Моторы не работали. В общем, лодка больше походила
на поплавок, внутри которого в темноте стонали и хрипели оглушенные, израненные люди. На глубине она пробыла недолго: освобожденная от тяжести двух мин, медленно
всплыла, немного не дошла до поверхности, остановилась и
незаметно, по мере того как наливалась в нее сквозь трещины вода, начала тонуть.
Первым очнулся Курицын, упавший на половик в пустом
коридоре; осторожно поднялся на четвереньки, прислушался и пополз в машинное отделение, где, чиркая спичками,
отыскал механика и стал тереть ему уши.
Когда это не помогло, он подтащил кислородный бак и
открыл кран ему прямо в лицо.
Механик первым делом ухватился за разбитую коленку.
— Тонем, — в самое лицо прошептал ему Курицын, —
машину наладить можешь?
— А кто ее знает.
27
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Курицын зажег свечу и пустил кислород изо всех резервуаров. От живительного, как грозовой воздух, газа зашевелились матросы: кто лез из люка, держась за голову; кто
силился подняться и опять падал.
Андрея Николаевича нашли в узком проходе, едва вытащили оттуда, но привести в сознание не могли, отнесли на
койку.
Посуетились было около Яковлева и прикрыли куртками
его и еще двух артиллеристов. Курицын поставил всех, кто
могли, к ручным помпам. Ими до починки машины можно
было бороться только с поступавшей в трещины водой. Механик и двое подручных возились с мотором, стучали ключами, все с тоской прислушивались к этому лязгу.
«Кэт» была где-то недалеко от поверхности, но где —
узнать нельзя, потому что перископ и указатель разбиты.
Отвинтить же люк и выглянуть было слишком опасно —
могла хлынуть вода.
Наконец механик сказал, что надо менять цилиндр, хватило бы свечей. Курицын принялся ругать механика, свечные заводы, моторы и того, кто их выдумал. Затем напустился на команду у насосов и приказал околеть, а поднять
лодку хоть на аршин. Матросы молчали угрюмо. Механик
плюнул, выругался и бросил ключ. Кто-то сказал: «Шабаш,
ребята!» — и помпы остановились.
Теперь слышался только мокрый, однообразный, смертельный плеск воды, падающей на перископный стол.
Хрипловатым голосом Курицын проговорил:
— Идите-ка двое кто за мной, отвинтить надо люки, чем
так-то ждать.
28
ПОД ВОДОЙ
Двое, кажется, или трое вслед за ним пробрались ощупью, влезли по отвесной лесенке к выходному люку и ухватились за скобы. Кто-то сказал:
— Да, пришлось.
— Молчи, знай свое дело, — ответил Курицын.
И еще кто-то вздохнул:
— Водищи-то, чай, над нами, — вот хлынет!
И в это время наверху раздались стук и шаги. Там были
люди. Курицын скороговоркой сказал:
— Марш к кингстонам! Выстрелю — открывать!
Затем, держа револьвер в зубах, нажал на скобы, крыша
подалась, и в щель хлынул резкий свет и воздух.
— Эй, кто там ходит? — крикнул Курицын. — Какие
люди?
— Свои, свои.
— О господи!
Андрей Николаевич, ударившись давеча головой о железную стенку, увидел ослепительный сноп искр. Затем стало
темно и глухо. Но одна искорка осталась в глазу и понемногу стала разливаться в немигающий свет.
Он был ровный и голубоватый. Андрей Николаевич долго
созерцал его.
Затем началось беспокойство о том, что в свете находится что-то постороннее. Хорошо, если бы оно исчезло и растворилось, но оно не пропадало и было как камень.
Не уменьшался и свет, но не доставлял уже прежней радости, постороннее мешало ему; приходилось уделять много внимания, чтобы узнать, что это такое. И вот однажды
он с удивлением, с тоской понял, что постороннее — это он
сам. Тогда свет превратился в простую синеватую лампоч-
29
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
ку над койкой, а тело Андрея Николаевича начало болеть
во многих местах. Когда же он почувствовал крутую качку
миноносца и стук его машины, то попробовал повернуться,
застонал и погрузился в живую темноту сна.
Так началось медленное его возвращение к жизни.
«Кэт» шла на буксире за миноносцем. В кубрике его
Курицын, держа осторожно стаканчик, рассказывал разинувшим рот матросам про битвы и подвиги; старался не
хвастать, но это ему не удавалось — слишком крепок был
в стаканчике ром, да и, кроме того, давеча командир миноносца, Громобоев, хлопнул Курицына по плечу, некоторое
время поминал всех чертей, затем своих и Курицына родителей и сказал под конец самую суть: «Молодец! Представлю!»
С высоких носилок, качавшихся на плечах матросов, Андрей Николаевич глядел на влажное синее небо, на черепичные крыши домиков, на кудрявые деревца с обеих сторон
чистенькой мостовой.
Большая толпа окружала девять носилок. Все были мирные, казалось, все добрые лица... Кто-то заглянул в глаза,
сказал удивленно-радостно: «Живой...» Толпа шелестела голосами, как листья от ветра. На грудь Андрея Николаевича
упала белая гвоздика. Он опустил веки, утомленный теплым,
печеным запахом земли. «Дорогу, дорогу, дорогу!» — покрикивали матросы.
Когда улица, ведущая в гору, завернула, он опять открыл
глаза и, преодолевая под повязкой боль, раздвинул губы в
улыбку. На овальном, темнее неба, заливе лежали военные
корабли; недалеко от сходен виднелись остатки мачты и
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]