Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под водой
.pdf
Туманный день
ТУМАННЫЙ ДЕНЬ
Р
АССКАЗ
1
В Петербурге, между Крюковым каналом и Екатерингофским, в одной из улиц стоят желтые четырех-, пятиэтажные дома, не старые и не новые, построенные, должно быть,
архитектором, у которого всегда болела голова.
Низкие ворота в домах этих ведут в глухой двор, точно
колодец, из которого ушла вода, оставив плесень и гнезда
крыс. Здесь все желто, облуплено, окна изъедены сыростью.
Население двора отлично знакомо паспортисту, и это его
тайна; всякий же посторонний, сколько бы ни вглядывался
в окна, где все занавески похожи одна на другую, так же как
бутылки с молоком и подвешенная колбаса в бумажке, ни
за что не узнает, чем занимаются люди за этими окнами... Да
уж и люди ли здесь живут?
Так думал Прошка Черемисов, обходя внутри двора подъезды, чтобы найти нужный ему номер квартиры — 113-й.
Не найдя, поправил пенсне, отошел на середину и, задрав
голову, оглянул на облупленных стенах все пять рядов окон; в
одном окне, нарушая однообразие, высовывался углом тюфяк.
Но Прошка видел все это неясно, и двор казался ему особенно желтым, потому что над крышами и трубами клубился густой и душный туман.
171
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Туман ел глаза, забирался под пальто и разгонял грязь по
камням, на которые с чмоканьем ступали Прошкины башмаки.
— Найдешь тут черта, — сказал Прошка и, сунув руки в
карманы, повернул было назад, но заметил стоящего около
него дворника в романовском полушубке...
— Сто тринадцатый — под вторые ворота направо, —
сказал дворник, сплюнув на пробежавшую собачонку, и
вдруг заглянул в самые зрачки.
Прошка сейчас же отвернулся и пошел, куда ему сказали,
думая:
«Обо всем дворники знают; поди от них скройся, ничего
не скроешься».
На крутой лестнице, ведущей в 113-й, из отворенных
дверей вылетал капустный и луковый чад; но Прошка, пробегав с утра за поисками комнаты, был даже очень доволен
теплым запахом кухни.
— Довольно уютная лестница, вот только бы хозяева подошли... кабы попались сердечные люди...
На последнюю площадку открывались две двери; на одной Прошка прочел жестяную вывеску: «Редакция юмористического журнала», на другой же был прибит номерок
113-й, и под ним по желтой краске чернилами выведено:
«Фалалей Мущинкин и портниха», причем «портниха» подчеркнуто мелом. Половинка двери около ручки заерзана дочерна и к звонку привязана веревка с узлом.
«Что за чушь, — подумал Прошка, прочтя все это. — Ну,
дай бог». И позвонил.
Дверь тотчас же отворилась, кто-то (в темноте прихожей не было видно) шаркнул ногой, сказал: «Пожалуйте» —
и хихикнул.
172
ПОД ВОДОЙ
— Я насчет комнаты, — проговорил Прошка робко и пошел по узкому коридору вслед за тем, кто затворил впереди
боковые двери и отворил в конце последнюю.
Здесь он сказал любезно:
— Вот понравится — помещайтесь, как дома, у нас тепло
и весело. — Пропустил Прошку вперед и повернулся к свету.
Тогда Прошка увидел светлую бороду у этого человека,
расчесанную по-жандармски на стороны, длинные волосы и
открытое, с бодрым взором и улыбкой, очень бледное лицо.
— Фалалей Мущинкин, — воскликнул человек и тотчас
же вышел, причем за дверью опять принялся тихо смеяться — или показалось это только Прошке.
Комната была длинная и узкая, с окном в конце и плюшевым красным диванчиком; а против двери стояла кровать, в ногах ее круглая печка. Вот и все. Но Прошке это понравилось, и, потирая руки, он сел на диван, поглядывая, как
догорали в печке дрова.
«Однако, — подумал Прошка, — устал же я, или здесь
очень жарко в пальто сидеть. Отличная комната, уютно, как
дома».
Он облокотился, подперев щеку, и устало вытянул ноги.
— Сейчас за чемоданом съезжу, — сказал он, — вот только бы не заснуть. — И, мотнув головой, заснул.
2
Проснулся Прошка от шума и топота, но, открыв один
глаз, увидел, что все по-прежнему тихо, только, присев у печки, возится железной кочергою Фалалей, одетый в желтый
пиджачок.
173
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Прошка не сразу узнал Фалалея; сначала показалось ему,
что сумерки эти — в деревне, печь топит нянька, на дворе
лютый мороз расписывает стекла, неслышно по снегу бегают собаки, нюхая мерзлый помет, и вечер будет, как все вечера, беспечальный, однообразный.
Но Фалалей повернулся, куцый пиджачок залез ему на
затылок, лицо, красное от углей, усмехнулось.
— Все еще спит, — тихо сказал он.
Тогда Прошка, будто стряхивая чары, потянулся, потер
лицо:
— Кажется, я заснул. Вот штука, устал очень.
— Спите, спите, я люблю, когда спят; самому-то мне
мало приходится, — продолжал Фалалей и, присев на диван,
улыбнулся так простодушно, подмигнув при этом, что Прошка, еще теплый от сна, потянулся к нему и сказал радостно:
— Мне ужасно здесь нравится... Знаешь... — сказал он, —
если не выгоните, я долго проживу.
— Это хорошо, что вам понравилось. У нас подолгу живут, — ответил Фалалей. — Я люблю жильцов тихих, сонных.
Курсисток, например, терпеть не могу: они меня вопросам
учить хотят, а я, извините, политики терпеть не могу. Еще
один музыкант прижиться хотел, да выдумал ни свет ни
заря играть на корнет-а-пистоне. А у меня сестра-с.
Фалалей говорил очень быстро, вскидывая волосы и хлопая по коленке не только себя, но и Прошку.
— У меня сестра-с, шитьем занимается на балерину Першинскую, иных заказов и не берет: балерине еженедельно
вечернее платье надобно и каждый день новые юбки-с; как
придет примерять, я ее и вижу в натуре-с и, знаете, больше
через это страдаю. Они в императорском театре играют; а я
174
ПОД ВОДОЙ
только мелкий чиновник, и даже совсем без чинов, занят до
шести, а после шести что прикажете делать? В особенности
по праздникам. Так я в остальное время жильцов своих развлекаю и через это сам весьма веселюсь...
Фалалей поднял обе коленки и, закатившись смехом,
проговорил:
— Рядом с вами Валерьян Семиразов живет — литератор. Да нет, лучше я его самолично представлю.
И Фалалей убежал, шаркая ногами. Прошка стал потягиваться и кряхтеть, думая, как приятно будет жить в этом
тепле с таким добряком Фалалеем... Представить только —
какую благодать можно найти в туманном Петербурге!
— Сбор друзей! — закричал Фалалей, втаскивая за руку
Семиразова. На этом еще молодом человеке от худобы
болтался коричневый, в клеточку, сюртук, спереди срезанный. — Знакомьтесь. И знаете что? На радостях слетаем-ка
в кабачишко...
— Здравствуйте, — проговорил Семиразов, гнусавя. —
Извините, что он меня притащил; вам, быть может, неприятно видеть меня? — Криво усмехнувшись, он заложил руку
за борт и попятился.
— Что вы, — забормотал Прошка, — я ужасно рад и вообще доволен. — Он поглядел на Фалалея и вдруг радостно
хлопнул его по спине: — Ей-богу выпьем, а?!
Но Фалалей вместо радости как-то очень странно, пристально поглядел на Прошку и проговорил:
— Это я припомню.
— Ладно вам, — молвил Семиразов уныло, — спина не
отвалится.
175
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Но прошло довольно времени, пока восстановилась
прежняя веселость. Наконец Прошка надвинул на уши студенческий картуз и кинулся к двери:
— Вы меня подождите, я за единый дух в клинику за чемоданом слетаю.
Побежал по коридору и запутался в дверях. Но здесь случилось приключение, которое и затемнило сознание его до
самого конца.
3
В коридор выходило много дверей; одна из них была полуоткрыта; думая, что она-то и ведет в прихожую, Прошка
распахнул ее совсем и остановился, от удивления вытянув
шею.
Перед ним была небольшая и затхлая комната; под потолком в ней горела лампа, освещая две странные фигуры,
неподвижно сидевшие у стола, они держали в руках по
стакану. В одной из фигур, которая сморщилась, как бы готовясь чихнуть, узнал Прошка Семиразова; другой же был
Фалалей. Закинув голову, он смеялся; но движений не было,
звуков не было слышно, будто все застыло.
Ничего не понимая, Прошка зажмурился, а его в это время схватили за плечи, вытащили в коридор, хлопнули дверью, и голос Фалалея над ухом прошипел:
— Что вы за нахал такой, в самом деле... Говорю вам, что
я это припомню...
Молча высвободился Прошка из его рук, поспешно ушел
на лестницу и уже на дворе набрал полный рот желтого туману, закашлялся, пробормотал:
— Вот неприятность.
176
ПОД ВОДОЙ
Действительно, все, чего не понимал Прошка, казалось
ему неприятным и враждебным. Читая, например, современные стихи, чувствовал он неудобство и сердился, словно автор водил его, завязав глаза, по улице, где лягались
лошади.
Но книгу стихов бросить можно под стол, а от Фалалея и
Семиразова так просто не отделаешься. «Нет, это, видимо,
ловкачи...»
Прошка сел на извозчика и, согнувшись, стал думать, зачем это его путают и морочат, когда и так все вообще запутано и заморочено. Никогда, например, не догадаться, куда
это бежит толстый офицер, гремя саблей, или что означает
на вывеске слово: «Пеклие»; извозчики, вертлявые дамы, зеленые дураки с афишами на палках — все это плывет мимо
глаз, и не успеешь ни понять ничего, ни разглядеть, словно
весь туманный город обман, все собрались дурачить Прошку, туманить и без того некрепкую его голову... Совсем было
не то в деревне, в снежной степи, где понятен каждый куст,
и если бежит собака — значит, по известному делу...
«Может быть, там, в коридоре, показалось только... — подумал Прошка. — Надо бы еще недельку полежать в клинике». Он поднял голову, желая увидеть хоть просвет во мгле,
но вверху летел матовыми облаками все тот же душный,
желтый туман.
4
В клинику Прошка попал после конкурсных экзаменов,
перед которыми три месяца работал день и ночь, с пятнадцатью такими же, как сам он, птенцами из провинции.
177
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
По ночам, чтобы не заснуть, нюхали они все нашатырный спирт, вывихивали мозги над задачами Шмулевича и
только два часа на дню отдыхали, играя в чушки, или купались в Финском заливе.
Там, на берегу залива, Прошка увидел удивительную девушку. Она была в купальной коротенькой юбочке, красный
ее чепчик походил на мухомор; притворив будку, она, смеясь
и щурясь на солнце, повисшее над косогором, пошла, весело
расплескивая воду, по мелкому дну. Прошка глядел на нее,
глядел. Она опять ушла в будку. А он все сидел на песке, как
закаменевший краб... С тех пор у него начались бессонницы.
Он стал видеть наяву всякую чепуху, где всегда участвовала
та девушка в красном чепчике и купальной юбочке.
На другой день после последнего сданного экзамена
Прошка пытался выйти на улицу в одних кальсонах и с будильником в руках. Он кричал, что его ждет женщина (будильник же взял по привычке, чтобы не проспать), товарищи связали его, отвезли в лечебницу, где он пролежал два с
половиной месяца.
К лечебнице этой Прошка теперь и подъехал.
Навстречу ему в общую залу, где стоял бильярд, выбежал
кретин, ростом с младенца, но уже старый, обхватил Прошкину ногу и замычал, стараясь выговорить что-то опухшим своим ртом, но язык, выпадая, не слушался, и уродец
заплакал. Прошка обнял его и обратился к стоявшему около
бильярда высокому старику в соломенной шляпе и с парусиновым зонтом:
— Не придется нам, видно, больше играть с вами — уезжаю на волю.
178
ПОД ВОДОЙ
— Ну, и черт с вами, — ответил старик и, сунув зонтик
под мышку, стал быстро писать несуществующим пером по
несуществующей бумаге, бормоча: — Я приказ пошлю кому
нужно — вернуть вас живого или мертвого.
С тоскою глядел Прошка на старика:
«Ведь они, они безумные, а не я».
В задумчивости он уложил чемодан, мозг его сверлила
одна неотступная мысль... Он зашел к доктору, выписался,
простился с кретином, со стариком в соломенной шляпе.
И, уже садясь на извозчика, вдруг подскочил, поняв наконец, что его сверлило:
«Конечно же ведь это куклы были, господи боже, как
я рад...»
Но радоваться Прошке было нечему, потому что дальнейшее еще хуже разбередило его еще не окрепшее сознание.
5
Вбежав в Фалалееву квартиру, он бросил в прихожей чемодан и схватил Фалалея за пуговицу:
— Напугали вы меня, Фалалей Петрович... Ну и шутник
же вы, ну и мастер! Ведь это были куклы! Покажите же мне
их хорошенько.
Фалалей усмехнулся, побренчал цепочкой, на которой
носил двое часов с двух сторон, и спросил:
— А вы что-нибудь видели в комнате?
— Конечно.
И Прошка рассказал все как было.
— Не знаю, может быть, вы и не врете... — сказал Фалалей. — Только я ставлю одно условие: никуда, кроме своей
179
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
комнаты, не заходить. — Он прислушался и поднял к носу
палец: — Идемте, я сейчас штуку покажу.
На цыпочках он прошел в коридор, держа за руку Прошку, взобрался вместе с ним на сундук так, что глаза обоих
пришлись в уровень узкого и длинного окна, выходящего в
швейную мастерскую, и велел смотреть.
Прошка увидел безголовые манекены на одной ноге и,
вглядываясь, внезапно вздрогнул, жарко покраснев.
Между манекенами на полу, пестром от лоскутов, стояла,
опираясь ладонями о бока, та самая купальщица, но на голове у нее, вместо красного чепца, лежали две золотые косы,
под тяжестью которых сгибалась тонкая шея... До пояса она
была обнажена, и рубашка ее, белая и мягкая, падала поверх
юбки...
У ног девушки приседала и быстро поднималась очень
худая женщина, похожая на Фалалея; сжав губами пучок булавок, мерила она и прикладывала куски материи.
— Пустите-ка, дайте-ка посмотреть, — шептал Прошка,
толкаясь.
Пенсне его запотело, и, выдергивая из кармана платок,
он покачнулся и соскочил с сундука, загремев башмаками.
Фалалей сжал Прошкину руку и побежал вместе с ним, закрывая рот, чтобы не засмеяться. Вслед за ними в Прошкину комнату вошел Семиразов, совсем уже гнусавя:
— Опять балерину смотрели, мне-то не показываете.
— Почему она раздета? — закричал Прошка.
— Чтобы платья лучше сидели, — ответил Семиразов, —
я об этом уже писал в одной вечерней газете: женщины вообще на что угодно способны из-за моды.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]