Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Под водой
.pdf
ПОД ВОДОЙ
разбитый мостик «Кэт». День был синеватый, хрустальный.
Это была уютная старая земля.
Андрея Николаевича положили в лазарете, задернув на
длинном окне белые занавеси. Они пропускали молочный
свет и шевелились от ветра. Улица — тихая, редко протарахтит экипаж, пройдет неспешно прохожий. Да слышно, как
вдалеке, в гавани, бьют склянки или рожок играет зорю.
Просыпаясь, Андрей Николаевич слушал звуки, отдаленный говор, шелест листьев, умоляющий вальс шарманки;
глядел на теплую штору — и без мыслей, без волнений чувствовал только блаженный покой...
Он видел много снов: то усадьбу с прудами и подсолнухами, то ветряные мельницы на бугре, то шалаш караульщика
и кругом желтые, спелые дыни. Разбуженный, пил бульон и
снова дремал под звуки и шорохи.
Затем сны перешли в воспоминания не близкого прошлого, а давно забытых маленьких случаев, получивших теперь особенное значение. И воспоминания, как и сны, были
пронизаны голубоватым светом, отнимавшим у вещей грубость и тяжесть.
Наконец ему позволили сесть на постели и в первый раз
отдернули штору. На той стороне улицы он увидел два тополя, между ними — одноэтажный домик и синюю вывеску:
«Табачная лавка». У дверей стоял финн в коричневом жилете и курил трубку. Мимо шла девочка в веснушках и грызла
яблоко — должно быть, кислое.
Андрей Николаевич окликнул ее. Она взлезла с яблоком
на подоконник, раскрыла рот, глаза и подняла рыжие брови.
Он попросил сбегать в лавочку, купить бумаги и конверт.
31
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
«Милый, добрый человек, Татьяна Александровна, — писал он на следующий день, — теперь начинаю понимать, что
я совершил кругосветное путешествие и вновь возвратился
к вам. Казалось, я не думал о вас все это время, но вы присутствовали незримо, были со мной и на дне моря, и в битве,
и в последнем отчаянии; я угадывал вас в утренней заре, и в
закате, и в веселом прыжке дельфина из волны в волну. Во
всем: и в жажде и в тоске по близкому и утерянному — вы
(или, вернее, то, что возникло между нами в липовой аллее,
от чего, не поняв, я легкомысленно бежал в поисках приключений) указывали мне единственный путь — заглянуть
в себя, измерить призрачную, смертельную пустоту одиночества и отказаться от себя навсегда; покуда я один — меня
нет, я — глухой, ослепший, бескровный призрак! Милый
друг, я только сейчас начинаю жить, а уже сердце полно невыразимым чувством — каким, еще не знаю. Благодарю вас
за все, за все...»
Подкидные дураки
ПОДКИДНЫЕ ДУРАКИ
АССКАЗ
Р
На службе Ракитников был молчалив, слегка угрюм, но
не мрачнее, чем всегда. После разрыва с женой его скверное настроение никому не казалось странным. Не знаю,
при особой какой-нибудь наблюдательности можно было
бы заметить в нем отклонение от обычного. Но обстановка
учреждения — шкафы с делами, телефоны, справки, столы,
где чернильные пятна, окурки и мертвящий душу шелест
бумаг — накладывает особую печать рассеянности на людей. Словом, наблюдать было некому.
Это было вчера, в субботу.
Что бы дождю идти в будни! Так нет, с утра холодной сыростью завалило все небо. Когда-нибудь, конечно, наука додумается до всеобщей плановости и какими-нибудь искусственными лучами по воскресеньям станет разгонять гниль
и ржавчину с неба, чистить его, как медный таз... Но ведь
когда это будет?
Ракитников проснулся. По оконным стеклам течет. В мокрых крышах отсвечивает бело-серый дождливый день. Шумит вода в водосточной трубе.
Потянувшись за папироской, Ракитников увидел, что
рукав на правой руке у него засучен. Это его удивило. Поднял голову и еще больше удивился: оказывается, лежал он
33
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
совсем одетый на постели, жилет расстегнут, новый пиджак
изжеван, брюки на коленках в грязи, рукав засучен по локоть, но башмаки сняты — значит, оставалось все-таки коекакое соображение...
Схватившись за голову, он застонал. Череп трещал, как
арбуз. Но пусть бы болела голова — физическая боль пустяки, а в такую погоду даже может и развлечь отчасти. Но
трудно было вынести общую проплеванность всего существа, невыразимую пакость, тоску сердечную... Хуже всякого
головотреска... Ох!
Закрыв лицо, он покачивался. Хорошее забудешь, а вот
вчерашнее всплыло со всеми запахами до мелочей. Со службы ушел в четыре. Так... На Невском встретились приятели
с портфелями, вернее, показались приятелями, потому что
единодушно все заговорили об обеде с водкой. А по существу — серые пошляки, не люди, а понедельники... Пошли
обедать. Пили водку под холодную осетрину... Сволочная,
пошлая рыба, с хреном, с мелкой рубленой дрянью... Оркестр рвет барабанные перепонки. Крики, дым... Официанты — касимовские татары, и на бритых ликах презрение к
современности... Шваркают блюда... Ну, хорошо, хорошо...
Напились, наелись, отвалились... Когда вставать — брюки и
жилет ползут вверх, в голове — чад, ноги свинцовые... И это
тот самый светловолосый мальчик, «мамина радость»... Отмахал тридцать лет жизни, затрачены силы, деньги на воспитание, образование... И лезет рыгающим чудовищем из
трактира... Ох!
Ракитников стал отгибать рукав пиджака, но пальцы дрожали, он только сломал ноготь, сморщился, бросил...
34
ПОД ВОДОЙ
...Вывалились на дождик... Куда? Известно, бар. Сели на
извозчика, хотя пешком идти три-четыре минуты... Ввалились... Пиво и раки...
Ракитников прилег, в тоске подсунул голову под
подушку...
Ох, раки! Насекомые паукообразные, поедающие утопленников... И он ел это... В бога бы верить — помолился
бы сейчас... Так... Ели раков, сквернословили, как полагается, угощали пивом трепушек-проституток... Подсел к столу
какой-то неизвестный в форменной фуражке — мокрый зубастый рот, черная бородка, свинцовые кругленькие глаза...
Попросил у Ракитникова механический карандаш Гаммера,
начал строчить на папиросной коробке кому-то записку...
И затем карандаш Гаммера исчез... Цена ему полтора рубля,
ну и черт бы с ним — украл и украл... Вдруг всех охватила
бешеная злоба... Ракитников и еще кто-то схватили чернобородого за пиджак и так начали трясти, что у того заколотились зубы, вылезли глаза, свалилась фуражка... Отдай
карандаш! Подскочили охотники до скандалов... Началось...
Дрались, должно быть, человек десять сразу... Выкатились
клубком на улицу... Извозчики, привставая на козлах, засвистали, закричали: «Вали, вали, вали!..»
Дальше — провал в памяти... Ракитников сознал себя у
чугунной решетки канала Грибоедова: он несся огромными
прыжками, ругаясь шепотом так, как никогда не ругался...
Потом это дождливое окно, серая сырость, невыразимая
тоска...
Нелепо, дико, непоправимо, катастрофично... Рачьей слизью перечеркнута вся жизнь... С чрезвычайной обостренностью Ракитников воспринял вчерашнее приключение...
35
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
Надо сознаться, не случись вчера драки, все бы, в сущности,
обстояло нормально и благополучно. Ну, выпили лишнее,
перекушали раков, писали на папиросных коробках записочки трепушкам... А кто этого не делает? Философски даже
так можно поставить вопрос: это необходимо... После общественной нагрузки, которая, как за волосы, мотает человека
с утра до вечера, полезно остаться хотя бы на часок самому
с собой... Раскрыть клапан, куда устремятся душные остатки проклятого наследия, висящего у каждого бубновым тузом за спиной... Все пьют. Почисти желудок, проспись, и как
рукой снимет упадочное настроение, снова ты бодр и готов
к нагрузке...
Так-то так... Но у Ракитникова уклонение от нормы. Много причин было к этому... Разрыв с женой: семь лет близости
к милой, чистой и умной женщине пошли в архив. И одиночество — тоскливое, беззащитное ощущение своей смерти, — то, что он начал испытывать первый раз в жизни... И
беспризорность — пустые, как темный подвал, вечера, шатанье к чужим людям, глухая тоска пивных, и ты, ты — лишний... И неустроенность — грязные простыни и нештопаное
белье, неподметенная комната — словно пыльная паутина
затягивала его холостые дни... Много было причин к тому,
чтобы в дождливое утро он с отчаянной четкостью почувствовал: нет, совсем неблагополучно... Еще — и вот пойдешь
на четвереньках, похрюкивая на прохожих...
Когда выкурена была вся коробка папирос «Сафо», он
встал, пошатнулся. Вымылся. Переменил белье. Дождь лил
за окном. Пусть... Был бы день сияющий, как в детстве, — все
равно: куда идти? Он сел у окна, откуда видны одни крыши.
36
ПОД ВОДОЙ
Перешибая головную боль, сжималось тоской сердце. Нет,
так жить нельзя...
Бывало (после разрыва с женой), в одинокие часы он развлекался прогулками по прошлому. Было хорошо вспомнить деревянный, крашенный в желтое дом с палисадником, где пучком отсвечивало солнце от стеклянного шара
на тумбе. Вспомнить детские забавы, ласки матери, таинственную жизнь насекомых на клочке земли среди травинок... Вечера под лампой и приближающийся сон, когда все
предметы делаются особенными: в лампе, в горелке запевает тоненький голосок — взрослые его не слышат... Кресло у
печки становится все добрее, все удобнее и вдруг начинает
подмигивать двумя завитушками на спинке. Взрослые думают, что это только завитушки... И нежный, как тепло, как
покой, голос матери произносит: «Да ты совсем спишь...»
Но даже и этой безобидной радости не было дано сегодня несчастному Ракитникову... Головная боль со скрежетом
не пускала проникнуть в добрые воспоминания.
«Залез в болото по уши, — думал он. — Нет, это совсем не
пустяки, а именно то, что ожидает каждую субботу...»
Мрак души его сгущался. Моральные угрызения походили на собачьи укусы. Видели вы когда-нибудь, как в овраге
псы рвут ребрастую падаль, упираясь лапами, рыча от отвращения? Точно так же мрачные выводы пожирали сердце
Ракитникова.
У него явилась потребность услышать человеческий голос. Он пошел на кухню, где стоял его примус. Там на полу
валялись сырые рогожи, в углу кисти и ведра, на окне длинные кляксы извести, будто следы неведомых птиц, затеняли
37
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
и без того тусклый свет. Плита разворочена, к примусу нельзя было пробраться через кучу глины.
В комнате за кухней слышался разговор:
— Вернулся он пьяный, конечно... Морда у него красная,
вся трясется. (Это говорила кухарка Гренадерова, бывшая
владелица доходного дома на Васильевском острове.) Я отпираю... На ногах, голубчик, еле стоит... И рукав, знаете, у
него вот по сих пор засучен... Ну, сейчас убьет... Я, конечно, к
стенке шарахнулась... И он на меня как зарычит: «Что, говорит, ведьма, боишься смерти?..» Все лицо мне оплювал...
Не слушая дальше, Ракитников вышел на цыпочках из
кухни. Помимо всего прочего, было теперь стыдно... Показалось, вот он идет по коридору, и за каждой дверью жилец
смотрит на него в замочную скважину: какой, мол, он после
вчерашнего? Ноги, точно пудовые, едва отдирались от пола...
Даже начало пошатывать... Этого еще не хватало!..
Скрипнула облупленная дверь, мимо которой ему идти.
Выглянула вытравленная водородом женская голова гражданки Лисиной. В домовой книге она числилась как безработная. Она всегда, кто бы ни шел, приотворяла дверь,
выглядывала, иногда что-нибудь скажет, иногда только
взглянет умоляюще. Только бы сейчас не заговорила!
— Здравствуйте, — сказала Лисина. — Куда это вы мчитесь?
— Да так, черт его возьми. — Ракитников вытащил платок и потер пылающее, воспаленное лицо. — За примусом...
В кухне ремонт...
— У меня чай горячий... Заходите. (Она взглянула умоляюще.) Напьетесь чаю у меня, ей-богу, а?
38
ПОД ВОДОЙ
Ее скуловатое лицо было напудрено, брови выщипаны
и подкрашены по моде. Части этого лица, казалось, были
собраны от разных лиц; пожалуй, своими казались только
глаза неопределенного цвета, небольшие и до жалости искательные. Она высунулась вся из двери, придерживая (для
прелестности) бумажный халатик. Шея у нее была цвета
опаленной гусятины. Ракитникова шатнуло, стиснул зубы и
вошел в непроветренную комнату. На дешевенькой скатерти в пятнах стоял эмалированный чайник, из носика шел
пар. Это была единственная отрада в комнате, где в стенах
торчали гвозди. Голое окно. Разломанная бамбуковая ширма в изголовье койки. Из плюшевого диванчика высовывались пружины и волос. Понятно, почему гражданке Лисиной приходилось умолять, чтобы зашли.
— Я ужасно жалею холостых, — сказала она. — Без нашей сестры и чаю-то как следует не напьетесь.
При этом она усмехнулась, собрав губы присоском. Только сейчас Ракитников почувствовал, что внутри у него все
сухо, как в раскаленной пустыне. Вместо того чтобы пробормотать, как он и намеревался, вроде: «Ну вот, очень рад,
значит, я пошел», — он присел к столу, где дымился носик
у чайника, и начал пить чай, скупо, но вежливо отвечая на
вопросы.
Это придало смелости гражданке Лисиной. Она подошла
к комоду и попудрилась. Запахивая капотик, повела плечами, обернулась, сверкнула (так, видимо, ей представилось,
что сверкнула) глазами, мелко засмеялась:
— И я с вами выпью за компанию... Третий раз чайник
грею...
39
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
— Да, в такую сырость приятно чайку, — согласился Ракитников.
Так они разговорились. Лисина сообщила, что хорошо
знает его бывшую жену Людмилу Сергеевну:
— Моя тетя всю зиму ходила к ним стирать... А теперь, вы
знаете, они уехали в Крым на плешь, купаться...
— Вот как, — откашлянув хрипотцу, косясь в сторону,
сказал Ракитников.
— Тоже, когда вот я была замужем... Это, значит, в двадцать третьем году, — степенно, даже постарев лицом, продолжала Лисина, — мой муж был актер, конечно... Вы не
слышали — Гриволысов-Чикин? Гриволысов фамилия, а
Чикин он взял вроде как псевдон... В Туле играл, в Вятке, в
Вологде, очень известный... Любил меня, знаете, обожал,
как куклу... И он меня постоянно звал: поедем в Крым. Но
я отказывалась, а теперь жалею... И вы знаете, как мы разошлись? Из-за тырканов...
— Кого?
— Тырканы — тараканы по-простому. Он был очень
скучливый. В Вологде скука необыкновенная в двадцать
третьем году... Пить денатурат ему запретили доктора из-за
блуждающей почки... И он придумал обучать мышь играть
на барабане... Бился с ней, знаете, целый месяц... Я боюсь мышей, ну, не могу сказать как... И я не спала целый месяц с
этой мышью в комнате, и вот посоветовалась с нашей хозяйкой, и мы допустили к ней кошку... Мужу я ничего не
сказала, хотя он горевал. Хорошо... Ночью он возвращается
из кооператива... У них был компаньон-пьяница, заведующий кооперативом, — бывало, он лавку закроет с улицы, а
с заднего хода собираются к нему актеры, и они пьют очи-
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]