Об искренности в искусстве

счастных, и вдруг, во глубине бездны отчаяния, он озарен божественным светом веры. При виде умирающих свя­тых мучеников, взглядом любви одного из них, душа его потрясена, проникнута... он христианин. И с тех пор его судьба, не переставая для других быть тою ж, как прежде, для него изменяется совершенно, от перемены чувств сердца. Утвержденный в вере возлюбленным учеником спасителя, он познал великую совершающуюся с ним тайну, знает, что произнесенный над ним грозный при­говор есть действие непостижимого милосердия, и, хотя, как дотоле, чуждый всему в мире и осужденный вечно жить в сем мире, он уже не ненавидит, а любит его и лю­дей. Самое непрерывающееся воспоминание о ужасном преступлении – участии в богоубийстве – уже не тяготит души его, но, терзая, умиляет ее. В сем состоянии Агасвер – в поэме Жуковского – является пред другое, почти столь же чрезвычайное историческое лицо, пред того, ко­торый равно изумлял вселенную возвышением своим и падением, – императора Наполеона I. Он является в ми­нуту, когда великий сент-эленский узник, изнемогая под двойным бременем своего блистательного прошедшего и безнадежного будущего, бременем уже невыносимым для одних человеческих сил, готов положить конец то­ске вместе с жизнию. Чем Агасвер, как должны полагать, удержал его от самоубийства? Повествованием о судьбе своей, ни с чем не сравнимой, описанием бывших и на­стоящих чувств своих, объяснением, чрез собственный разительный пример, загадки наших земных странствий и обязанности продолжать их, обязанности жить. К сожа­лению, сей рассказ его без конца и одно из самых замеча­тельных творений Жуковского остается недовершенным.