Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Об искренности в искусстве
.pdf
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
От ошибок, порожденных в предполагаемой статье
слабым знакомством с эстетикою и сильною самоуверенностью, мог бы подвергнуться опасности г. Писемский.
По незнакомству с делом статья назначает господину
Писемскому такое место в развитии русской литературы, которого он не может занимать. Каждому, знакомому с ходом русской беллетристики, известно, что никаких
перемен в ее направлении г. Писемский не производил
по очень простой причине – таких перемен во все последние десять лет не было, и литература более или менее
успешно шла одним путем – тем путем, который проложил Гоголь; да и надобности в изменении направления
не было, потому что избранное направление хорошо и
верно. После этого иной читатель, как мы сказали, может остановиться на отрицательном выводе: «Такого значения, какое приписывает ему статья, г. Писемский не
имел; его произведения своим направлением не отличаются от произведений, написанных раньше его другими
даровитыми писателями; стало быть, в его произведениях нет ничего особенно нового или оригинального».
Но такое отрицательное заключение было бы столь
же ошибочно, как и рассуждения предполагаемой статьи, приводящей к нему своими ошибочными понятиями о развитии русской литературы. Надобно просто
сказать, что, приписав г. Писемскому роль, которая вовсе
не принадлежала ни ему, ни кому другому из современных даровитых писателей, – роль спасителя литературы от воображаемых предполагаемою статьею опасностей – опасностей, никогда не существовавших на самом
деле, – предполагаемая статья не хотела понять и определить его истинной роли в нашей литературе. А между тем
151
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
сделать это было очень легко: роль г. Писемского настолько блистательна, характер его произведений настолько
определителен и оригинален, что при малейшем знании
предмета бросаются в глаза черты, которыми его повести
и рассказы отличаются от произведений всех других наших даровитых беллетристов.
Мы теперь должны говорить только об «Очерках из
крестьянского быта», а не о всей деятельности г. Писемского. Но те особенности, которые замечаются в его
«Очерках» при сравнении этих рассказов с другими лучшими рассказами из сельского быта, находятся также во
всех остальных произведениях г. Писемского и отличают
его от всех тех беллетристов, которые разделяют с автором «Тюфяка» внимание публики.
В своей критической статье о Гоголе г. Писемский вы-
ражал мнение, что талант Гоголя чужд лиризма. Про Гоголя, как нам кажется, этого сказать нельзя, но, кажется
нам, в таланте самого г. Писемского отсутствие лиризма
составляет самую резкую черту. Он редко говорит о чемнибудь с жаром, над порывами чувства у него постоянно преобладает спокойный, так называемый эпический
тон. Достоинство это или недостаток, вообще мы не беремся решить; но, конечно, г. Писемский не думал порицать Гоголя за отсутствие лиризма, и нам кажется, что у
г. Писемского отсутствие лиризма скорее составляет достоинство, нежели недостаток; нам кажется, что хладнокровный рассказ его действует на читателя очень живо
и сильно, и потому полагаем, что это спокойствие есть
сдержанность силы, а не слабость. Правда, некоторые из
наших критиков, обманываясь этим спокойствием, говорили, что г. Писемский равнодушен к своим лицам, не
152
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
делает между ними никакой разницы, что в его произведениях нет любви и т. д., но это совершенная ошибка.
Любить умеет не только тот, кто любит кричать о своей любви; у иного чувство выражается и словом и делом,
у иного только делом, и, быть может, тем сильнее, чем
молчаливее. Довольно припомнить хотя бы «Очерки из
крестьянского быта», чтобы убедиться в том, что у г. Писемского спокойствие не есть равнодушие. Он, очевидно,
имеет сильное расположение к своему питерщику Клементию, который в самом деле стоит расположения; он,
очевидно, очарован сильною и благородною личностью
своего Петра и, если бы мог, стер бы с лица земли, как
гнусную гадину, Иузича (в «Плотничьей артели») или
Егора Парменова (в «Лешем»), – какое тут равнодушие,
помилуйте! – на чьей стороне горячее сочувствие автора,
вы ни разу не усомнитесь, перечитывая все произведения
г. Писемского. Но чувство у него выражается не лирическими отступлениями, а смыслом целого произведения.
Он излагает дело с видимым бесстрастием докладчика, но
равнодушный тон докладчика вовсе не доказывает, чтобы
он не желал решения в пользу той или другой стороны,
напротив, весь доклад так составлен, что решение должно
склониться в пользу той стороны, которая кажется правою докладчику.
В «Очерках из крестьянского быта» г. Писемский тем
легче сохраняет спокойствие тона, что, переселившись
в эту жизнь, не принес с собой рациональной теории о
том, каким бы образом должна была устроиться жизнь
людей в этой сфере. Его воззрение на этот быт не подготовлено наукою, ему известна только практика, и он так
сроднился с нею, что его чувство волнуется только укло-
153
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
нениями от того порядка, который считается обыкновенным, в этой сфере жизни, а не самым порядком. Если
курная изба крепка и тепла, для него совершенно довольно, он не считает нужным беспокоиться из-за того, что
она курная. С известной точки зрения, он в этом ближе к
настоящим понятиям и желаниям исправного поселянина, нежели другие писатели, касавшиеся этого быта. Они
готовы спорить с поселянином, доказывать исправному
мужику, что лучше жить в белой избе, нежели в курной,
готовы толковать ему о средствах, которыми может его
быт улучшиться настолько, чтобы вместо печи, сбитой
из глины, могла у него быть изразцовая. Г. Писемский не
таков. Он соглашается с Сидором Пантелеевым, что лучше того, чем живет сосед Сидора, Парамон Тимофеев, и
жить мужику не приходится – желать лучшего было бы
только бога гневить, – и пожалеет о Сидоре только тогда,
когда у Сидора не хватает хлеба на год, согласно тому, что
и сам Сидор находит свое житье плохим только в этом
крайнем случае. Он не хлопочет о том, чтобы существующая система сельского хозяйства заменилась другою,
приносящею более обильные жатвы; он жалеет только о
том, когда бывает неурожай. Он не судит существующего.
Поэтому-то иным и могло показаться, что в его «Очер-
ках из крестьянской жизни» должно быть более отрадного, нежели в рассказах подобного рода, написанных
людьми более требовательными, людьми, которые возмущаются не теми только случаями нарушения существующих обычаев, но и многими из самых обычаев, как
слишком грубыми и вредными. Но на деле выходит едва
ли не иначе: он был бы доволен, если бы соблюдался обычай; но обычай нарушается, по его словам, так часто и
154
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
таким вопиющим образом, что вы, читая со вниманием
его рассказы, получаете о действительном быте понятие
еще менее приятное, нежели читая рассказы, написанные людьми менее уступчивыми. Впрочем, для человека
внимательного и мыслящего почти всегда так бывает,
если только писатель добросовестен. Один, положим, доказывает, что взяточничество есть преступление, гибель
для народа и т. д.; другой говорит: «Это бы еще ничего,
взяточничество – обычай сам по себе извинительный и
безобидный, жаль только, что этим обычаем слишком
часто злоупотребляют люди бессовестные»; понятия первого справедливее, но слова второго показывают действительность в свете, гораздо более темном. Тут возмущаются даже люди, нимало не восстающие против умеренного
взяточничества, признаваемого обычаем.
ОБ ИСКРЕННОСТИ В КРИТИКЕ
В статье, написанной по случаю нового издания «Сочи-
нений А. Погорельского» («Современник», № VI, библиография), мы говорили о бессилии нынешней критики и
указали на одну из главнейших причин этого грустного
явления – уступчивость, уклончивость, мягкосердечие.
Вот наши слова:
«Причина бессилия современной критики – то, что
она стала слишком уступчива, неразборчива, малотребовательна, удовлетворяется такими произведениями, которые решительно жалки, восхищается такими произведениями, которые едва сносны. Она стоит в уровень с
теми произведениями, которыми удовлетворяется; как
же вы хотите, чтобы она имела живое значение для публики? Она ниже публики; такою критикою могут быть
довольны писатели, плохие произведения которых она
восхваляет; публика остается ею столько же довольна,
сколько теми стихами, драмами и романами, которые
рекомендуются вниманию читателей в ее нежных разборах».
И мы заключили статью словами: «Нет, критика долж-
на стать гораздо строже, серьезнее, если хочет быть достойною имени критики». Мы указывали как на пример
того, какова должна быть истинная критика, на критику
«Московского телеграфа», и, конечно, не по недостатку
лучших примеров. Но мы удерживались от всяких – не
говорим указаний, даже от всяких намеков на те или дру-
156
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
гие статьи того или другого журнала, нежность, слабость
которых ставит ныне в необходимость напоминать критике о ее правах, о ее обязанностях, – и мы не хотели приводить примеров наверное уже не потому, чтобы трудно
было набрать их сотни. Каждый из наших журналов за
последние годы мог представить немало материалов для
таких указаний; разница была только в том, что один
журнал мог представить их больше, другой – меньше.
Поэтому нам казалось, что делать выписки из статей того
или другого журнала значило бы только без нужды придавать полемический характер статье, писанной с намерением указать недостаток, общий до некоторой степени
всем журналам, а вовсе не с целью попрекать тот или другой журнал. Мы считали излишним указывать примеры
потому, что, желая, чтобы критика вообще вспомнила о
своем достоинстве, мы вовсе не хотели ставить тот или
другой журнал в необходимость защищать свои слабые
стороны и через это прилепляться к прежним слабостям, – известно, что, принужденный спорить, человек
делается склонен увлекаться положениями, которые сначала защищал он, может быть, только по необходимости
отвечать что-нибудь и которых неосновательность или
недостаточность он, может быть, готов был бы признать,
если бы его не заставляли признаваться открыто. Одним
словом, принятие общего принципа мы не хотели делать
затруднительным ни для кого и потому не хотели затрогивать ничьего самолюбия. Но если кто-нибудь сам, без
всякого вызова, провозглашает себя противником общего начала, кажущегося нам справедливым, то он уже ясно
выразил, что не признает справедливости общего начала,
а напротив.
157
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
После всех этих долгих оговорок и смягчений, очень
ясно доказывающих, как глубоко прониклись духом нынешней критики и мы, восстающие против ее слишком
мягких, мягких до неосязаемости, приемов, можем приступить к делу и сказать, что «Отечественные записки»
недовольны прямотою некоторых наших отзывов о слабых, по нашему мнению, беллетристических произведениях, хотя и украшенных более или менее известными
именами (ниже мы представим этот отзыв вполне), и
что мы, с своей стороны, также не исключали довольно
многих критических статей «Отечественных записок» из
общей массы робких и слабых критик, восставать против размножения которых мы считали и считаем настоятельною необходимостью. Цель нашей статьи вовсе не
та, чтобы выставить на вид чужие мнения, а та, чтобы яснее изложить наши понятия о критике. И если примеры
критики, несогласной, по нашему мнению, с истинными понятиями о серьезной критике, мы заимствуем из
«Отечественных записок», то вовсе не потому, чтобы мы
желали упрекнуть в слабости критики исключительно
«Отечественные записки». Повторяем, что мы восстаем
против слабости критики вообще; если бы она была слаба
только в том или другом журнале, стоило ли бы так много хлопотать? Касаемся же мы преимущественно «Отечественных записок», заимствуя исключительно из них
примеры, потому что они взяли на себя труд защищать
и хвалить «умеренную и спокойную критику», – где же,
как не у защитника, и надобно искать истинных образцов защищаемого?
Вот, например («Отечественные записки», 1853,
№ 10), разбор романа г. Григоровича «Рыбаки». Здесь
158
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
главный предмет критики – рассмотрение вопроса о
том, действительно ли можно ловить пескарей одинокому старику удочкою, а не бреднем (для которого нужны
двое людей), и действительно ли можно видеть на Оке во
время половодья ласточек, стрижей, дроздов и скворцов
или они прилетают не во время половодья, а несколькими днями позже или раньше, – одним словом, тут говорится не столько о романе, сколько о том,
Какая птица где живет,
Какие яйца несет.
Без всякого сомнения, говорить о недостатках и достоинствах романа с этой точки зрения можно и должно
очень хладнокровно.
Вот еще разбор романа г-жи Т. Ч. «Умная женщина»
(«Отечественные записки», 1853, № 12); сущность отзыва состоит в следующем:
«Вот сюжет „Умной женщины“, одной из лучших повестей г-жи Т. Ч. Сколько в этом рассказе умного, нового
и занимательного. Мы пропустили в рассказе всю прежнюю жизнь холостяка и умной женщины, жизнь, которая занимает по крайней мере три четверти романа. Но
эта жизнь до нас не касается».
Хорош и занимателен должен быть роман, в котором
по крайней мере три четверти не стоит и читать.
Вот отзыв о другой повести того же автора (г-жи T. Ч.),
«Тени прошлого» («Отечественные записки», 1854, № 1).
159
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
«Лицо, взятое автором, очень интересно; но для полной
обрисовки его автор как будто пожалел красок, в которых у него нет недостатка (отчего же лицо бледно, если
автор имеет дарование ярко обрисовывать лица?). Мы,
кажется, не ошибемся, если скажем, что г-жа Т. Ч. мало заботилась о том, как воспользоваться сюжетом; достаточно
прочесть выписанные нами сцены, чтобы убедиться, что
она могла как нельзя лучше выполнить такую задачу».
То есть «автор не сладил с сюжетом; но не потому, что
не мог сладить», ведь нельзя же прямо сказать: автор взял
сюжет не по силам.
Действительно, такие отзывы состоят из «загадок», как
и называет рецензент свой разбор «Умной женщины»,
принимаясь за него («от рассуждения о литературе переходим к диссертации о старых холостяках и на их счет задаем читателю загадку. Пусть отгадает, кто может». Но, вопервых, никто не может разгадать ее; во-вторых, кому же
и охота разгадывать критические разборы? Шарад и ребусов не требует от русских журналов ни один читатель).
Таковы же отзывы о стихотворениях г. Фета, о романе
«Мелочи жизни» и т. д. Никто не отгадает, хороши или
дурны, превосходны или несносно плохи эти произведения по мнению рецензентов. На каждую похвалу или
порицание у них всегда готова совершенно равносильная оговорка или намек в противоположном смысле. Но
нам нельзя утомлять читателей всеми этими примерами;
ограничимся одним только отзывом о романе г-жи Тур
«Три поры жизни».
«Слабые стороны повестей и романов г-жи Тур стали
вдруг ярче и заметнее» (вы ожидаете, что смысл этой фразы: г-жа Тур стала писать хуже прежнего? нет), это «об-
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]