Об искренности в искусстве

утраты, мы с умилением слушаем голос спасителя, исходя­щий нам из Евангелия, и можем мыслию постигать вели­кое значение человеческой жизни. Но когда над нами са­мими совершается удар свыше, сколь более делается тогда понятен сердцу этот евангельский голос! Уже не в листах книги мы ищем тогда спасителя, он сам нас находит, он сам становится к нам лицом к лицу; ценою бедствия покупаем мы лицезрение Бога. Но дорога ли эта цена в сравнении с тем сокровищем, которое мы за нее приобретаем? Все это я прежде думал; теперь я это видел, и опыт близкого мне сердца сделался моим собственным опытом. Я видел и слышал отца в ту минуту, когда закрылись глаза его люби­мой дочери, отца-христианина. Но здесь всего простее по­вторить его слова, сказанные им своей семье в первую ми­нуту горькой утраты: „Великое дело милости божией над нами совершилось; мы своими глазами видели, как наша милая дочь перешла к Небесному Отцу своему; она прине­сла ему чистую, ничем житейским не потревоженную и с ним примиренную душу. И теперь мы знаем, что ей дано все то, чего бы никакою силою нашей любви мы не могли ни дать, ни сохранить ей в здешней жизни. Мы знаем, что это данное навсегда ей останется, что превратности жизни для нее миновались, что для нее уже нет ничего неверно­го; ни страха в настоящем, ни тревоги за будущее. Мы мо­жем только благодарить и славить. И после такого ясного узнания милости неизреченной, не позволим себе никогда ни пожалеть, что она от нас взята, ни пожелать, чтобы она была с нами. Будем смирны, и чтобы наше горе никогда не пресилило нашей теперешней радости, за себя будем покорны, за нее радостны и благодарны“».