Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Об искренности в искусстве
.pdf
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
угрожающая вдали своим мечом Немезида, как страх возможной погибели, как привидение, преследующее преступника, ужасна своим невидимым присутствием, и
мысль о ней, конечно, воздерживает многих от злодейства. Но зрелище смертной казни – такое зрелище, каким
обыкновенно забавляют (это слово здесь у места) праздный народ, столь жадно ищущий сильных, чувственных
потрясений, отвратительно само по себе, безнравственно
по своему впечатлению и не только не исполняет своей
цели, то есть не ужасает, не остерегает, не пробуждает совести преступника тайного и не воздерживает человека,
способного на явное преступление, напротив, делает, так
сказать, привлекательною потехою ужас казни, которая
для зрителей получает занимательность трагедии, а для
казнимого уничтожает спасительное действие на душу
последней его минуты, заставляя его кокетствовать перед
людьми своею фальшивою неустрашимостию и отвлекая
его от мысли о Боге, перед судилище которого он должен
явиться так скоро. И здесь, как и во всем, причина зла
заключается в отсутствии святого, то есть в отсутствии
того животворного элемента, без которого все земное не
иное что, как минутное, мимопроходящее и, наконец, совершенно исчезающее физическое явление. Эшафот, на
котором совершается смертная казнь, есть место, где неумолимое земное правосудие казнит преступление, а Бо-
жие милосердие принимает в свое лоно кающуюся душу.
Отлучите последнее от первого, и спасительно-грозный,
величественный акт земной казнящей правды, жертва,
всенародно приносимая правде небесной, обращается в
отвратительную оргию толпы. Из тысячи охотников, сбежавшихся на публичный праздник казни, конечно, не бо-
101
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
лее десяти (именно таких, для которых подобное зрелище менее нужно, ибо они менее других способны на
злодейства) возвращается с растроганным сердцем, с высокою мыслию о жизни, правде и смерти; на всех остальных зрелище производит действие более или менее безнравственное и вредное. И оно не может быть иначе. Что
отвратительнее этой виселицы, на которой несколько
минут бьется в конвульсиях живой человек и на которую
глядит толпа, с любопытством ожидая, как этот живой
движущийся сделается мертвецом неподвижным. Еще
отвратительнее французская гильотина: тут все поражающее душу исчезает; человек, создание Божие, отдается
во власть машины, которая безжалостно, как представитель неумолимого, бесчувственного фатума, режет ему
голову; несколько палачей, рабов машины, укладывают ее
работу в короб, смывают с нее кровь, которой ручьи, пробираясь по камням мостовой, мало-помалу втекают в каналы, мешаются там с грязью, – и все кончено; толпа расходится, и каждый равнодушно принимается за свою
ежедневную работу. Где в этих зрелищах святое? Где тут
Бог, его правда, святыня власти, Им установленной, величие и сила закона? Все уничтожается материальностию
самого акта, которого ужас производит даже какое-то
приятное, чувственное раздражение, будучи общим пиром многочисленной толпы. Что же делать, спросите вы?
Уничтожить казнь? Нет! Страх казни есть то же в целом
народе, что совесть в каждом человеке отдельно. Но
уничтожайте казни, но дайте ей образ величественный,
глубоко трогающий и ужасающий душу; удалите от ее совершения все чувственное; дайте этому совершению характер таинства, чтобы при этом совершении всякий глу-
102
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
боко понимал, что здесь происходит нечто принадлежащее
к высшему разряду, а не варварский убой человека, как
быка на бойне; сделайте, чтобы казнь была не одним механическим действием общественной машины или просто арифметическим вычитанием одной цифры из общей
суммы; сделайте, чтобы казнь была не одним актом правосудия гражданского, но и актом любви христианской;
чтобы она, уничтожая преступника, врага граждан, возбу-
ждала сострадание к судьбе его в сердцах его братьев,
чтобы его земная погибель была общим горем, чтобы всякий видел, что неумолимое правосудие, заботясь о сохранении порядка общественного уничтожением его возмутителя, не менее заботится о спасении души осужденного;
наконец, главное, сохраните для вечности душу несчастного, которого закон ваш убивает во времени, дав ему
возможность взглянуть с умилением в глаза неизбежной
смерти, и помогите смягчиться душе его для покорности
и покаяния. Но как это сделать? Средство простое. Совершение казни не должно быть зрелищем публичным;
оно должно быть окружено таинственностию страха Божия. Место, на котором совершается казнь, должно быть
навсегда недоступно толпе; за стеною, окружающей это
место, толпа должна видеть только крест, подымающийся на главе церкви, воздвигнутой Богу милосердия в виду
человеческой плахи. Эта неприступность будет действовать на душу зрителя (ничего не видящего, но все воображающего) гораздо сильнее, и в то же время гораздо спасительнее и нравственнее всех конвульсий виселицы и
криков колесованья. С той минуты, как преступник
осужден и принял свой приговор от суда человеческого,
он должен считаться принадлежащим одному суду Бо-
103
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
жию; его последние минуты, как для спасения души его,
покидающей землю, так и для благотворного поучения
на земле остающимся, должны быть освящены религиею.
Смягчится ли его сердце или нет – это в руке Божией, но
человеческий закон должен оправдать совершаемое им
человекоубийство всеми заботами о небесной судьбе своей земной жертвы; чрез это и самая казнь получит знаменование высокое – праведного воздаяния, иначе она не
иное что, как безжалостное кровопролитие. Казнь преступника должна возбудить в ее свидетелях не один страх
наказания (которого, впрочем, она не возбуждает в своем
теперешнем отвратительном виде); она должна возбудить все высокие чувства души человеческой: веру, благоговение перед правдою, сострадание, любовь христианскую. Рассмотрим ближе наш предмет: преступник
осужден на смерть, и день, в который он должен покинуть землю, объявлен ему; этот день возвещен и народу.
Пускай накануне этого дня призовут христиан на молитву по церквам о душе умирающего брата, пускай во всех
церквах слышится голос христиан, умоляющих Бога, чтобы грешник, приступая к концу своему, с ним примиренный, принял смерть с покаянием на очищение души своей и чтобы милосердие Божие не отвергло души его.
Такое призвание на молитву, конечно, будет сильно и
нравственно действовать, ибо тут молитва не просто богослужебный обряд, но и глубоко потрясающее душу
приготовление к важному событию, которое должно на
другой день совершиться; не может быть, чтобы она кемнибудь или по крайней мере большинством не была
услышана, не была произнесена с тем чувством, которое
оставляет неизгладимые следы на сердце. Между тем вну-
104
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
три темницы, и позже, на месте казни, все должно иметь
характер примирительно-христианский. Осужденный
знает, что он не будет предан на поругание любопытной
толпы, что он из уединенной темницы перейдет через
церковь в уединение гроба; эта тревога, столь многих
приводящая к отчаянию и к самоубийству, не раздражает души его; он оставлен на произвол собственного размышления, которое лучше всего приготовит его к присутствию Божию на последней исповеди. Если же он и не
смягчится в эти первые минуты, в которые надобно ему
вдруг познакомиться с непонятною, приводящею в ужас,
в оцепенение мыслию о скором и неизбежном конце
жизни, то, вероятно, при переходе от тюрьмы к церкви,
где встретит его чаша примирения, произойдет в нем
этот спасительный душевный перелом скорее и решительнее, нежели в присутствии толпы, развлекающей,
стыдящей и окаменяющей душу своим оскорбительным
любопытством; на пути от церкви к месту казни он будет
провожаем пением, выражающим молитву о его душе, и
это пение не прежде умолкнет, как в минуту его смерти.
И когда это будет совершаться внутри ограды, вокруг которой, конечно, будут собраны толпы народа, двери этой
ограды будут заперты: из-за нее будет слышно только
одно умоляющее пение. Не будет кровавого зрелища для
глаз; но будет таинственное, полное страха Божия и сострадания человеческого для души. И какое зрелище! Никакими глазами не увидишь того, что в одну такую минуту может показать душе воображение. А когда пение
вдруг замолчит – что представит себе это растроганное
воображение? И с каким впечатлением разойдется толпа, которая видела перед собою наказующую смерть во
105
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
всей таинственности ее ужаса и не была развлечена никаким всенародным представлением, всегда увеселительным, сколь бы оно ни было ужасно? Такой образ смертной казни будет в одно время и величественным актом
человеческого правосудия и убедительной проповедью
для нравственности народной».
Но, как человек образованный и не позволявший себе
вдаваться в крайности, Жуковский умел делать уступки
в частных случаях тем требованиям времени, которым
противиться было бы неблагоразумно по его мнению.
Так, например, в 1850 году он считал нужным для немецких правительств сделать некоторые пожертвования в
пользу германского единства, хотя, конечно, это единство
было противно его общему убеждению о неприкосновенности тех прав, часть которых была бы пожертвована для достижения этого требования, казавшегося тогда
еще непреодолимым.
В XII томе собраны мелкие стихотворения и басни, на-
печатанные в разные времена Жуковским, но не внесенные им в «Полное собрание сочинений», изданное при
жизни. Мы заметим переводы лирических пьес из Гёте,
которые могли бы, нам кажется, с честью стоять подле
переводов, принятых в «Собрание» его сочинений.
В XIII томе (четвертом дополнительном) помещены
различные статьи в прозе, напечатанные Жуковским при
жизни, но также не внесенные им в Собрание сочинений.
Затем остаются еще некоторые стихотворения Жуков-
ского из первой поры его деятельности (1797 – 1811 гг.),
которые поэт впоследствии считал, по-видимому, недостойными своего таланта. Издатели перечисляют их в
106
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
предисловии, но не захотели внести в изданные теперь
четыре тома. Они обещаются сделать это при следующем
издании, которое будет расположено ими в хронологическом порядке. Нельзя не согласиться с ними, что так и
надлежит сделать: сам Жуковский мог ценить одни, мог
не ценить другие из своих произведений, но история литературы должна дорожить каждою строкою, им написанною.
Нельзя не радоваться тому, что друзья Жуковского не
словами, но и на деле чтут память своего покойного друга, и нельзя не благодарить их за заботливость, с которою
они собирали и издали его произведения.
СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ
В. БЕНЕДИКТОВА
Три тома
Литературная карьера была несчастна для г. Бене-
диктова. Главною бедою его, из которой произошли
все последующие неприятности, надобно считать то,
что первая книжка стихотворений, изданная им в 1835
году, доставила автору многочисленных почитателей и
почитательниц. Каким образом могла она произвесть
такое впечатление, мы никогда не понимали и до сих
пор не понимаем, потому что даже те качества, которыми восхищались поклонники г. Бенедиктова, вовсе не
имеют чрезвычайного блеска, которым извинялось бы
обольщение: великолепия в стихе нет, сладострастие в
картинах женской красоты и чувственной любви очень
холодно и вяло. Одного только нельзя отрицать: язык
действительно испещрен и кудреват до неимоверности,
а метафоры неправдоподобно смелы и бесчисленны.
Только на этом и мог основываться успех. Но, как бы то
ни было, успех этот был пагубен г. Бенедиктову, обратив
на него внимание читателей с развитым вкусом и критики. Счастливы г. Тимофеев, г. Бернет, фон Лизандер,
Якубович и другие: они прошли незамеченными, зато и
мало терпели от насмешек, а г. Бенедиктову, по какомуто губительному счастию, суждено было наделать шуму,
и шум этот вызвал голос критики и образованной части
публики... Завидна участь скромных лилий, поблекнувших в безвестности, то есть Якубовича, Стромилова, Гогниева и других.
108
ОБ ИСКРЕННОСТИ В ИСКУССТВЕ
Подвергся г. Бенедиктов и другому несчастию в самом
начале своего поэтического поприща. Одному ученому ценителю изящного, знаменитому своими многочисленными
промахами, почему-то вздумалось красноречиво объявить,
что г. Бенедиктов есть по преимуществу поэт мысли. Это
был самый странный из всех возможных промахов. Статья
была так поразительна своею несообразностью с рассудком, что до сих пор никто из читавших ее не может забыть
о ней, хотя прошло с того времени уже двадцать один год.
Эти два пагубные обстоятельства, в которых г. Бенедиктов был нимало не виноват, нанесли ему бесчисленный и бесконечный вред. Являлся ли нумер журнала,
являлся ли какой-нибудь сборник с стихотворениями
разных служителей Феба и, между прочим, стихотворениями г. Бенедиктова – о стихах Коптева, Кропоткина,
Крешева и т. д. или великодушно умалчивалось, или слегка упоминалось, что они плохи, – Коптев, Кропоткин,
Крешев – писатели темные, с них взыскивать нечего; но
о стихах г. Бенедиктова нельзя было не говорить, ведь он
писатель, имеющий толпу поклонников и поклонниц,
раскупивших три издания первой части его стихотворений... И начинала критика разбирать новое стихотворение г. Бенедиктова... И каковы были эти разборы! Вот,
например, отрывок из статьи «Отечественных записок»,
написанной о третьем томе «Ста русских литераторов».
«Г. Бенедиктов снабдил свой портрет пятью стихотворениями. Посмотрим на них и начнем с первого.
Лебедь плавает на воде „в державной красоте“, и у
него завязывается с поэтом преинтересный разговор; г.
Бенедиктов спрашивает его:
109
Николай ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
Что так гордо, лебедь белый,
Ты гуляешь по струям?
Иль свершил ты подвиг смелый?
Иль принес ты пользу нам?
Лебедь отвечает г. Бенедиктову, что он „праздно не-
жится в водном хрустале“, но что он недаром „упитан
гордым духом на земле“, а именно вот почему:
Жизнь мою переплывая, (?)
Я в водах омыт от зла, (?)
И не давит грязь земная
Мне свободного крыла.
Отряхнусь – и сух я стану;
Встрепенусь – и серебрист; (?)
Запылюсь – я в волны пряну;
Окунусь – и снова чист.
Читатель, может быть, спросит, что значит „пере-
плывать свою жизнь“, и, пожалуй, не найдет смысла в
этой фразе; может быть, также не поймет, как можно
омываться водою от зла кому-нибудь, а тем более лебедю, который, как животное, злу не причастен, а разве
грязи, которую вода действительно имеет способность
смывать; еще, может быть, читателю покажутся смешными последнее четыре стиха, как риторическая стукотня пошлого тона, а второй стих непонятен. Но мы
советуем вам не быть слишком строгими и придирчивыми и не забывать, что ведь все это говорит птица, животное, которому простительнее, нежели людям, говорить вздор.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]