Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:К истории второго Смутного времени левый радикализм и солидарность в российской революции. Монография
.pdf
11
под руководством коммунистической партии, сделал объектом анализа специалист по экономической истории Г. Гроссман. Он выделяет
несколько корней концепции коммунистической солидарности в ее
советском варианте. Один из истоков, по оценке Гроссмана, кроется в
перманентности чрезвычайной ситуации. Критическое положение для
нации он считает характерной чертой коммунистических режимов.
Временами кризис был скорее воображаемым, чем реальным, «то есть
продуктом собственной внутренней и внешней политики режимов и
ощущения критичности, часто проистекавшего из сознания недостатка
солидарности» между самим правительством и частями общества. Историческое наследие Советского Союза ученый относил к числу благоприятных для авторитаризма и идеи социальной солидарности факторов. В течение веков, задолго до большевистской революции, Россия «управлялась автократическими царями с помощ ью централизованного государства, бюрократии, официальной церкви и руководящей идеологии. Царистская концепция российского общества была
одновременно концепцией солидарности», и государство стремилось
идентифицировать себя с обществом30.
Противостояние идеологий, отсутствие диалога отечественных
и западных гуманитариев не исключало прорывов и позитивных исследовательских наработок. У ровень исследований советских историков, по оценке М. Мэтьюза, был на равных «в области знаний о своей
стране» с западным россиеведением31. С конца 1990-х гг. отечественная историческая наука начала активно осваивать концепты зарубежных коллег – бывших идейных оппонентов. Предметом осмысления
становятся основные парадигмы32 западной социологии: структурнофункциональной, исходящей из посылки устойчивости систем; конфликтно-радикальной; бихевиористской (анализ явлений сознания);
анализ микроуровня истории.
Историографическая тенденция освещения революции и российского революционного радикализма подтверж дает наблюдениепророчество П. Сорокина, полагавшего, что в «интерес гуманитарных
30
Grossman G. The Solidary Society: A Philosophical Issue in Communist Economic Reforms//Essays in Socialism and Planning in Honor of Carl Landauer. Ed. By Gregory
Grossman. New Jersey, 1970. P. 187.
31
Мэтьюз М. Есть ли будущее у советологии? // Новая и новейшая история. 1993.
№ 2. С. 36–46.
32
Установленные способы решения проблем в науке; уст оя в ш и е ся образц ы , создаю-
щие установку на исследование явлений в определенном методологическом ключе.
12
дисциплин сместился в сторону изучения социокультурных процессов
и связей, остающихся неизменными везде и всегда или повторяющихся во времени и пространстве ритмов, флуктуаций, осцилляций , «циклов» и их периодичности»33.
Западные советологи справедливо акцентировали внимание на
важности изучения архетипов сознания и логики истории России.
Р. Такер, глава Американской ассоциации славяноведения, в конце
ХХ в. призывал изучать русскую историю уже потому, что понимание
логики дореволюционного развития России позволяет лучш е разобраться в процессах, происходивших на территории бывшего ССС Р34.
Отражением различных позиций американских советологов служат их
разночтения в оценке истоков Октября. Так, позицию Р. Пайпса, автора 1000-страничного труда по истории русской револ юци и, П. Кенец
сопроводил в своей рецензии упреком, что Пайпс «не может представить, что люди по-своему искрен не верили в возможность создания
более справедливого общества», предлагая стереотипный, искажающий историю взгляд на революционную идеологию как на «только
прикрытие людей, рвущихся к власти»35. В целом историографический обзор отечественных публикаций в формате темы до сих пор затруднен полифонизмом и пестротой оценок Октября 1917 г.
Изучение революционного движения в СССР стало затруднительным примерно с середины 1930-х гг., когда народничество,
например, в соответствии с официальной версией, сод е ржавшейся в
«Истории ВКП (б). Краткий курс» (1938 г.), клеймилось как «враг
марксизма» и вредная и ошибочная теория и подлежало отлучению от
пролетарского периода борьбы.
Новые акценты наметились и с конца 1980-х гг. Концептуальностью и ж анровы м разнообразием отличалась, напри мер, книга И. Пантина, Е. Плимака и В. Хороса36, н а п и с ан ная в форме очерков по узловым проблемам русского освободительного движения.
Адекватной оценке феномена русской революции помогает наследие идейных оппонентов большевиков – очевидцев исторического
разлома. Они считали О ктябрь внутренним апокалипсисом. Мемуары
33
Американская социологическая мысль. М., 1994. С. 358, 359.
34
Подлозка Л. Советология перестройки и перестройка советологии/Свободная
мысль, 1992. № 11. С. 125.
35
Russian Review, 1991. № 3. Р. 350.
36
Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция в России (1783–
1883 гг.) М., 1986.
13
представителей антибольшевистски настроенной интеллигенции подтверждают обоснованность приговора эпохе как времени потрясений
и трагедии, заостряя внимание на экзистенциальной составляющей
страданий, ско рби, недоед ан и я, потери близких. «Завидую сверстникам, скончавшимся до революции», – свидетельствовал очевидец
тех лет37.
С позиций современной гуманитарной науки, исторический
опыт позволяет сформулировать методологические проблемы. В цивилизационных схемах истории русская революци я трактуется как
производное субъективных и объективных факторов. «Восстание против царской автократии соединилось с объективной необходимостью
пролетарской революции»38, – констатирует корифей теории цивилизаций А. Тойнби, сформулировавший парадигм у вызово в-ответов в
истории. Во-первых, исторический опыт требует осознать, в чем состоит ответ любого общества на усложнение мира, на возрастание
масштабов динамики современной реальности, в чем неудовлетворительность большевистского ответа на эти вызовы. Во-вторых, в 1917 г.
надо было ответить на вопрос о степени необходимости решать проблемы больш ого общества, «несущего в себе стремление решать свои
проблемы крайними методами, гиперболизируя инверсию» именно
радикальными методами. В-третьих, следует проанализировать культурологическую природу большевизма, нацеленного на соединение
несоединимого, на тождество начал утилитаризма и традиционализма.
Одно из определений большевизма обозначает его как «попытку радикального решения проблем общества, угрожающих ему дезорганизацией, перерастающей в катастрофу»39.
В поле модернизаторских версий истории истоки победы большевиков как радикального крыла политического спектра (наряду с
эсерами и анархистами) находится тезис об амальгаме соединения лозунгов пролетарской революции с индустриализаторскими планами.
В век массового общества, когда в политику буквально ворвались
миллионы людей с их предрассудками, восприимчивостью к внушениям, склонностью заражаться идеями толпы, поток импульсивных
действий масс большевистские лидеры сумели направить в русло
37
Григорьев Ф. «Завидую сверстникам, скончавшимся до революции»// Родина. Лето
1995. С. 32.
38
Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 556.
39
Ахиезер А. [и др.]. Социокультурные основания и смысл большевизма. Новоси-
бирск, 2002. С. 494, 495.
14
стратегии, реализация которой в программных документах увязывалась с демократизацией.
Полемичным ныне является тезис, будто апелляция к интересам
народа со стороны радикальных партий питалась благородными побуждениями народолюбия. Однако в роковой год, когда по чи сленности партия большевиков с апреля по октябрь возросла многократно,
оптимальным ракурсом оценок побудительных мотивов участников
революции представляется поиск самых разных импульсов, руководивших членами партии. Среди них в контексте большевистских документов мысли о судьбах страны по объективной и субъективной
ориентированности были представлены, возможно, не в меньшей степени, чем в противном стане. Разумеется, у каждого из современников
революции были свои оттенки представлений о «светлом будущем»
человечества.
Автором одного из первых в ХХI в. исследований бунта как
проявления социального протеста в его крайних, радикальных формах (восстание, мятеж, р е в о л ю ц и я, гражданская война, массовые антиправительственные выступления) стал Э. Э. Шульц, изучивший
технологии использования социального протеста. Он характеризует
революцию в России как сосредоточение, сумму технологий, которые «использовались в дальнейшем в каж дой революции, в государственных переворотах, соврем енны х радикальных формах протеста
(бунтах)»40.
Практики и аспекты партийной истории л евого радикализма
начала прошлого века запечатлены в книге С. Б. Павлова, который
резюмирует свои размышления по поводу эпохи первой революц ии в
России в «математической» формуле: «Степень радикальности революционных прожектов была обратно пропорциональна их популярности в «общ естве», во всяком случае, у осведомленной ее части и вообще в стране. Экстремизм не свойствен сколько-нибудь широким
массам. И наоборот, сравнительно умеренная оппозиционность температуры либералов усваивалась в «обществе» легко и охватывала
целые слои, например, земской интеллигенции»41.
Важной закономерностью революций является несоответствие
замыслов е е лидеров результатам. Не менее важна и такая черта рево-
40
Шульц Э. Э. Технологии бунта (Технологии управления радикальными формами
социального протеста в политическом контексте). М., 2014. С. 6, 7.
41
Павлов С. Б. Опыт первой революции: Россия. 1900–1907. М., 2008. С. 16.
15
люций, как вступление в игру деструктивных интенций толпы. Еще
современник и участник рассматриваемых событий лидер кадетов
П. Н. Милюков предлагал внести поправку в «представление о пределах возможности для индивидуальной человеческой воли управлять
такими массовыми явлениями, как народная революция». В условиях
народной революции потерпели катастрофу и «левый интеллигентский», и «правый максимализм»42. Ва жным элементом и фоном событий был дискурс солидарности.
Ориентированность на солидарность не только классовую, но и
народную (национальную) определялась и вытекала из идей социализма, апогей популярности которых пришелся на первую половину
ХХ в. Главной темой р у с с ко г о ф и л о с о ф с тв о в ан и я в н а ч а л е п р о шлого
столетия была идея свободы , но не в либеральном ее понимании, а
скорее в социалистическом. Социалистический идеал общественного
обустройства в русском философствовании базировался на идее всеединства, в том числе персонализм Н. А. Бердяева. Имелось в виду
стремление к целостности, когда общественное бытие мысли тся как
совершенное единство, образованное из м ногообр азных и сообразных
частей гармоничного целого43.
Источники по изучению идей солидарности и радикализма и их
парадоксам в процессе реализации многообразны. Отмечая ценность
рукописных, мемуарных, архивных, антологических текстов, отметим
уникальность источников литературных. В России литература присвоила себе особые функции, выполняя религиозно-этическую миссию и принимая на себя «универсал ьную функцию всеобщего языка
культуры» (Ю. М. Лотман). Радикальные интеллигенты, в частности,
посредством литературы компенсировали политическую и социальную фрустрацию, сделав литературу средством самоидентификации,
выражения социокультурной общности и одновременно орудием
борьбы с общественными и политическими язвами44. Подобный вывод
опирается на традицию трактовки феномена русской литературы, артикулированную Н. А. Бердяевым.
42
Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 12, 13.
43
Тульчинский Г. Л. Об одной ошибке р усско й фило софии // Звезда. 1994. № 9. С. 156.
44
Могильнер М. Б. Художественная литература как источник по истории российской
радикальной интеллигенции начала ХХ века. (историография, источниковедение и
методология исторического исследования): автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань,
1998. С. 1.
16
Раздел I
Радикализм и солидарность: методология анализа полярных
дефиниций (исторический аспект)
«Процессом социальной эволюции управляют
«исторические силы»: природа страны,
физическая природа человека, личность и общество»
В. О. Ключевский
Изучение содержательного сходства и различий в понятиях, вынесенных в название монографии, составляет епархию политологов и
социальных философов. Дискурс выходит за рамки анализа конкретных
событийных страстей в отдельно взятой стране. О дн ако история революций позволяет прибегать к мобилизации конкретно-исторической
аргументации, что составляет условные конструкты «революционологии» как жанра историософии. Обратимся к размышлениям специалиста по социальным напряжениям в истории Европы Ш. Эйзенштадту.
Он устремил исследовательский взор на «подлинные» революции в Европе, свершившиеся еще до «железного» ХIХ в. За ними последовали
французские потрясения 1848 и 1870–1871 гг., и «особенно» русская
революция 1917–1918 гг., а также китайская революция 1911–1948 гг.
Существенными чертами «чистых» революций западная политология
традиционно считала «обращение к насилию, разрыв с прошлым и тотальность перемен». Обобщая опыт Европы, гуманитарии констатировали: вырабатывая принципы политической легитимности, человечество перешло от цареубийства к революции. Это означало, что замена
одного правителя на другого и идея бунта расчистили место п редставлению о том, что «законные представители общества» способны перестроить социальный и политический порядок. Изменился принцип легитимности, основанной на иерархическом устройстве – в пользу принципов равенства, солидарности, свободы (зачастую декларируемых, но
не работающих на практике, естественно)45.
Однако политология, как и иные дисциплинарно замкнутые отрасли обществоведения, оказываются ныне не самой оптимальной оп-
45
Эйзенштадт Ш. О характере европейской цивилизации / Eisenstadt S. / Revolution
and Transformation of Societies. A Compartive Study of Civilizatiоns. N.Y.,1978, P. 139–
145, 173–175 // Сравнительное изучение цивилизаций. М., 1999. С. 336–337.
17
тикой анализа. «Закулисье истории» замешано не только на страстях
человеческих, включая страсти власть предержащих. Имеются и не
поддающиеся регистрации в «м едицинских картах» истории ритмов
перемен.
Аккумулируя новые методологии анализа общественных процессов, историки привлекают инструментарий и креативный потенциал синергетики. В трактовке тектологии А. А. Богданова (Малиновского), все революционные обва лы принадлежат к категории бифуркационных перемен. Бифуркация в данном контексте означает катастрофу, быструю перестройку системы и ее структуры. Причины радикальных перемен крою тся в существовании критических значений
внешней нагрузки или разрушении той ил и иной внутренней связи,
ведущих к потере устойчивости (стабильности), в котором находилась
система. Любая революция в русле такой методики анализа является
катастрофой с непредсказуемым исходом. Синергетика, оперирующая
параметрами нелинейных систем, опирается не на волю человека, хотя
ее и не игнорирует. Она апеллирует к воле В селенной, сняв противоречие между субъектом и объектом в духе целостного подхода. История событий 1917 г. в России не составляет исключения и подпадает
под схему.
Радикализм обретает новую подсветку в теории пассионарности последователя Владимира Вернадского Л. Н. Гумилева. Но изучать его не менее продуктивно с позиций междисциплинарного
дискурса «социальной энергетики». Социальную энергию с социологических позиций описал А. С. Ахиезер. Эту специфическую форму энергии он считал необходимой для воспроизводства социальных
систем всех масш табов и уровней борьбы с социокультурной
энтропией и дезорганизацией. Эта энергия проявляется во всех видах
творчества46.
Высокий уровень внутренней дезинтеграции, слабую развитость
механизмов преодоления ее Ахиезер считает наиболее важным ф актором нестабильности российского общества. Ссылаясь на выкладки и
выводы социолога А. Пригожина, одним из проявлений и истоков деструктивности историк считает «дезорганизацию человеческой активности, самого человека, механизмов формирования концепций, принятия решений и их воплощение на практике». Суть категории дезорга-
46
Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (социокультурная динамика
России): словарь в 3 т. Т. 2. Теория и методология. Новосибирск, 1998. С. 476.
18
низации состоит в энтропийном процессе, который «пронзает общество, постоянно разрушая его параметры: формы или отношения, эл ементы сформировавшейся в прошлом культуры, жизненно важные
функции социального организма». В результе мощной внутренней
дезинтеграции такого рода Р осси я переживала катастрофы четыре раза: падение Киевской Руси, Смутное время, падение монархии и крушение СССР. Все катастрофы связаны с крахом большого общ ества,
столкновениями центра с частям и дезинтегрируемого целого, процессом, приведшим в трех из перечисленных катастрофических случаев к
смерти значительной части населения. Панацеей от этих бедствий является «способность общества воспроизводить себя, свои отношения и
культуру и воспроизводить ин дивидуума, способного воспроизводить
себя и свою способность репродуцировать»47.
Оригинальность концепции российской истории Ахиезера в том,
что он усмотрел основу динамики российского общества в развитии
нравственных идеалов (их типов). По версии ученого, в начале российской истории господствовал вечевой догосударствен ный идеал
(неизменность культуры и отношений между людьми). С рождением
большого общества, государства этот идеал раскалывается на авторитарный (идеал семьи отцовского типа) и соборный (общество и государство по типу семьи братского типа). Первый из идеалов подавляет
инновации, второй чреват локализмом, опасностью распада государства. Но внутри вечевого идеала уже давно формируется ути литаризм ,
поощряющий частную инициативу, либерализм, превращение развития и эффективности мысли и действия в самоценность. Каждый идеал нацелен на воспроизводство определенного уровня, на предотвращение угрожающего катастрофой уровня дезорганизации и несет свои
опасности. Актуальна версия Ахиезера о современном мире как постоянно усложняющемся, что требует для выживаемости возрастающей массовой способности формулировать и решать все более сложные проблемы48.
Креативный потенциал теории, акцентирующей внимание на
социокультурных факторах, бесспорен и применительно к эпохе русской революции, но он требует дополнения «фигурами» внешней по-
47
Akhiezer A. Dezorganization аs a Category of Social Science // Social Science.
V. ХХVII. 1996. № 1. Р. 68, 69.
48
Ахиезер А. С. Катастрофы в природе и обществе как нравственная проблема
(на историческом опыте России)// Ахиезер А. Труды. М., 2006. С. 215.
19
литики и влиянием катаклизмов мирового военно-политического противостояния.
В. Булдаков известен как специалист по истории российской
империи, приверженец имперского дискурса, предлагающий свое историософское толкование. Оно неизбежно связано с проблемой внутренних кризисных ритмов, которые исследователь выстраивает в цепочку: реформы – контрреформы – Смутное время – возрож ден ие
«модернизированного» имперского комплекса. Заслугой обобщ ений
историка служит признание «внешнего», связанного в том числе с
геополитикой, фактора. Произошло резонирование кризисных ритмов
мировой и российской истории. «Оно породило социальный взрыв,
который был ошибочно отождествлен с социалистической революцией», «движущей силой» которой стали маргиналы (солдаты), заполнившие трещины по горизонтали (слои населения) и вертикали (отношения центр–местности). Трещины были порождены попытками
модернизации сверху49.
В социологии наряду с понятием «социальная напряженность»
используется и термин «напряженность». Для акц е н т уа ц и и энергетического напряжения исследователь Р. Григас применяет теорию поля,
сформулированную П. Бурдье. Григас полагает, что для любой социальной системы характерны вибрации, то есть напряжения, которые
создают социальную энергию и ею подпитываются50. Еще одно социологическое направление анализа социальных напряжений на Западе связывают с массовизацией общества, глобали за ц и е й , информатизацией, снижением уровня усто йчивости системы. Оно стимулировало
интерес к активности, сплоченности, способности к восприятию широкими слоями населения нового и т. п. В этом свете актуальны термины «мобилизация» и «активизация»51.
История, однако, требует конкретности, и революции поддаются
объяснению только в свете столкновения программ и идей, партийных
направлений, поведения социальных групп, стереотипов ментального
свойства, чрезвычайных обстоятельств, спровоцировавш их потенциал
радикализма и (или) анархизма. Рассмотрение категорий радикализ-
49
Родина. 1992. № 10. С. 111.
50
Григас Р. Контуры социологической концепции полей социальных напряжений //
Социологические исследования, 2004. № 5. С. 30.
51
Губина Н. В. Социальный тонус монопрофильного города: проблемы методологии
исследования управления. Казань, 2010. С. 61.
20
ма52 и солидарности53 как явлений онтологического порядка в контексте истории России позволяет глубже уяснить ее самоценность, специфику социокультурной динамики, истоки и природу катастрофичности. Анализ, осуществляемый сквозь призму данных категорий,
воспроизводит более целостную картину исторической реальности,
увеличивает шансы на адекватное видение грядущих трансформаций.
Итак, рад и к ал и з м и солида р н о ст ь изначально возникают как
биопсихологические регуляторы, которые присущи человечеству в
целом, поэтому история многих государств изобилует радикальными
потрясениями и консолидирующими сюжетами, раскрывающими потенциал человеческого духа п о преодолению в бытии исходного природного начала.
С позиций современной эволюционной биологии Homo sapiens
наделен коллекцией гиперсоциальных инстинктов, одним из которых
является инстин кт внутривидовой солидарности, то есть особ ого рода
52
Термин радикализм вошел в обществоведческий дискурс в конце XVIII в. В словаре
В. Даля слово «радикальный» расшифровывается как «коренной, основной», а радикал – как «политик, требующий коренных преобразований в управлении на основания
науки, отвергающий опыт». См.: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского
языка: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1995. С. 7. Одно из толкований понятия, содержащееся в
современных справочных изданиях, предлагает п оним ать под радикализмом волюнтаристское действие или замысел, направленный на потрясение устоев, кардинальное
изменение политической ситуации, осуществляемое и планируемое с применением
крайних форм социального действия. Под радикализмом понимают «теорию и политическую практику состоящие в отстаивании и применение решительных мер, которые направлены на осуществление коренных социальных преобразований». См.: Политологический словарь: в 2 ч. Ч. 2. М., 1994. С. 45.
53
Понятие «солидарность» (в древнеримском праве «insolidum» – за целое) означает
совместное договорное обязательство всех должников по возврату долга в целом.
Возможно, первым понятие использовал Пьер Леру, позаимствовавший правой термин у средневековых юристов для использования в философских текстах. См.: Blais
M.-C. La solidarité: Histoire d’une idée. P.: Gallimard, 2007. S. 84. В современной социальной философии определяется как нормативное отражение он тологи ческой сущности жизни людей в социуме, их исходное, внутреннее единство. Одновременно это
принцип, определяющий общественную связь между отдельными индивидами, субъектами социального действия в рамках малых и больших групп людей, основанных на
родстве, соседстве, общности труда, интересов и т.д. См.: Солидарность // Современная философия: словарь и хрестоматия. Ростов.-н/Д, 1995. С. 161. Под солидарностью
можно понимать коррелятивное, комплементарное состояние, возникающее между
отдельными индивидами или социальными группами, основанное на чувствовании и
переживании «другого», образующее целостное единство людей и общностей, во спринимающих через соответствующие культурные коды свою общую судьбу.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]