Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:«Наши» и «не наши». Письма русского (сборник)
.pdf
С ТОГО БЕРЕГА
слушиваем у дверей, стараемся разглядеть в щель; кривя
душой, притворяясь, мы считаем правду за порок и презрение ко лжи за дерзость. Мудрено ли после этого, что мы не
умеем уладить ни внутреннего, ни внешнего быта, лишнее
требуем, лишнее жертвуем, пренебрегаем возможным и
негодуем за то, что невозможное нами пренебрегает; возмущаемся против естественных условий жизни и покоряемся произвольному вздору. Вся наша цивилизация такова,
она выросла в нравственном междоусобии; вырвавшись из
школ и монастырей, она не вышла в жизнь, а прошлась по
ней, как Фауст, чтоб посмотреть, порефлектировать и потом удалиться от грубой толпы в гостиные, в академию, в
книги. Она совершила весь свой путь с двумя знаменами в
руках; «романтизм для сердца» было написано на одном,
«идеализм для ума» — на другом. Вот откуда идет большая
доля неустройства в нашей жизни. Мы не любим простого,
мы не уважаем природу по преданию, хотим распоряжаться ею, хотим лечить заговориванием и удивляемся, что
больному не лучше; физика нас оскорбляет своей независимой самобытностью, нам хочется алхимии, магии; а
жизнь и природа равнодушно идут своим путем, покоряясь
человеку по мере того, как он выучивается действовать их
же средствами.
Вы, кажется, меня считаете немецким поэтом, и то еще
прошлой эпохи, которые сердились за то, что у них есть
тело, за то, что они едят, и искали неземных дев, «иную
природу, другого солнца». Мне не хочется ни магии, ни мистерии, а просто выйти из того состояния души, которое вы
сейчас представили в десять раз резче меня; выйти из нравственного бессилия, из жалкой неприлагаемости убеждений, из хаоса, в котором, наконец, мы перестали понимать,
кто враг и кто друг: мне противно видеть, куда ни обернусь, или пытаемых, или пытающих. Какое колдовство
нужно на то, чтоб растолковать людям, что они сами виноваты в том, что им так скверно жить, объяснить им, например, что не надобно грабить нищего, что противно объедаться возле умирающего с голоду, что убийство равно отвратительно ночью на большой дороге тайком и днем открыто на большой площади при барабанном бое; что одно
125
А. И. ГЕРЦЕН
говорить, а другое делать подло... словом, все те новые истины, которые говорят, повторяют, печатают со времен
семи греческих мудрецов, — да и тогда, я думаю, они уже
были очень стары. Моралисты, попы гремят с кафедр, толкуют о нравственности, о грехах, читают Евангелие, читают Руссо — никто не возражает и никто не исполняет.
— По совести, жалеть об этом нечего. Все эти учения и
проповеди по большей части неверны, неудобоисполнимы
и сбивчивее простого обычного быта. Беда в том, что мысль
забегает всегда далеко вперед, народы не поспевают за своими учителями; возьмите наше время: несколько человек
коснулись переворота, который совершить не в силах ни
они сами, ни народы. Передовые думали, что стоит сказать:
«Брось одр твой и иди за нами» — все и двинется; они ошиблись, народ их так же мало знал, как они его, им не поверили. Не замечая, что за ними никого нет, эти люди предводительствовали, шли вперед; спохватившись, они стали
кричать отставшим, махать, звать их, осыпать упреками,
но поздно, слишком далеко, голоса недостает, да и язык их
не тот, которым говорят массы. Нам больно сознаться, что
мы живем в мире, выжившем из ума, дряхлом, истощенном, у которого явным образом недостает силы и поведения, чтоб подняться на высоту собственной мысли; нам
жаль старый мир, мы к нему привыкли, как к родительскому дому, мы поддерживаем его, стараясь его разрушить, и
прилаживаем к своим убеждениям его неспособные формы, не видя, что первая йота их — его смертный приговор.
Мы носим платья, шитые не по нашей мерке, а по мерке
наших прадедов, мозг наш образовался под влиянием предшествующих обстоятельств, он многого не осиливает, многое видит под ложным углом. Люди с таким трудом добились до современного быта, он им кажется такою счастливой пристанью после безумия феодализма и тупого гнета,
следовавшего за ним, что они боятся изменять его, они
отяжелели в его формах, обжились в них, привычка заменила привязанность, горизонт сжался... размах мысли сделался мал, воля ослабла.
— Прекрасная картина; добавьте, что возле этих удовлетворенных, которым современный порядок по плечу, с
126
С ТОГО БЕРЕГА
одной стороны, бедный, неразвитый народ, одичалый, отсталый, голодный, в безвыходной борьбе с нуждой, в изнуряющей работе, которая не может его пропитать; а с другой — мы, неосторожно забежавшие вперед, землемеры,
вбивающие вехи нового мира, и которые никогда не увидим даже выведенного фундамента. От всех упований, от
всей жизни, которая прошла между рук (да еще как прошла), если что-нибудь осталось, то это вера в будущее;
когда-нибудь, долго после нашей смерти, дом, для которого мы расчистили место, выстроится, и в нем будет удобно
и хорошо — другим.
— Впрочем, нет причины думать, что новый мир будет
строиться по нашему плану...
...Молодой человек сделал недовольное движение головой и посмотрел с минуту на море — совершеннейший
штиль продолжался; тяжелая туча едва двигалась над головами, так низко, что дым парохода, стелясь, мешался с ней,
море было черно, воздух не освежал.
— Вы со мною поступаете, — сказал он, помолчав, —
так, как разбойники с путешественниками; ограбивши у
меня все, вам кажется еще мало, вы добираетесь до последнего рубища, которое меня предохраняет от стужи, до моих
волос; вы заставили меня сомневаться в многом, у меня
оставалось будущее — вы отнимаете его, вы грабите мои
надежды, вы убиваете сны, как Макбет.
— А я думал, что я больше похож на хирурга, который
вырезывает дикое мясо.
— Пожалуй, это еще лучше, хирург отрезывает больную
часть тела, не заменяя ее здоровой.
— И по дороге спасает человека, освобождая его от тяжелых уз застарелой болезни.
— Знаем мы ваше освобождение. Вы отворяете двери
темницы и хотите вытолкнуть колодника в степь, уверяя
его, что он свободен; вы ломаете Бастилью, но не воздвигаете ничего в замену острога, остается одно пустое место.
— Это было бы чудесно, если б было так, как вы говорите; худо то, что развалины, мусор мешают на каждом шагу.
— Чему мешают? Где, в самом деле, наше призвание,
где наше знамя? во что мы верим, во что не верим?
127
А. И. ГЕРЦЕН
— Верим во все, не верим в себя; вы ищете найти знамя,
а я ищу потерять его; вы хотите указку, а мне кажется, что в
известный возраст стыдно читать с указкой. Вы сейчас сказали, что мы вбиваем вехи новому миру...
— И их вырывает из земли дух отрицания и разбора. Вы
несравненно мрачнее меня смотрите на мир и утешаете
только для того, чтоб еще ужаснее выразить современную
тягость. Если и будущее не наше, тогда вся наша цивилизация — ложь, мечта пятнадцатилетней девочки, над которой она сама смеется в двадцать пять лет; наши труды —
вздор, наши усилия смешны, наши упования похожи на
ожидания дунайского мужика. Впрочем, может быть, вы то
и хотите сказать, чтоб мы бросили нашу цивилизацию, отказались от нее, воротились бы к отставшим.
— Нет, отказаться от развития невозможно. Как сделать, чтоб я не знал того, что знаю? Наша цивилизация —
лучший цвет современной жизни, кто же поступится своим
развитием? Но какое же это имеет отношение к осуществлению наших идеалов, где лежит необходимость, чтобы
будущее разыгрывало нами придуманную программу?
— Стало быть, наша мысль привела нас к несбыточным
надеждам, к нелепым ожиданиям; с ними, как с последним
плодом наших трудов, мы захвачены волнами на корабле,
который тонет. Будущее не наше, в настоящем нам нет дела;
спасаться некуда, мы с этим кораблем связаны на живот и
на смерть, остается сложа руки ждать, пока вода зальет, а
кому скучно, кто поотважнее, тот может броситься в воду.
...Le monde fait naufrage,
Vieux bătiment, usé par tous les fl ots,
II s’engloutit — sauvons-nous à la nage!
1
— Я ничего лучше не прошу, но только есть разница
между спасаться вплавь и топиться. Судьба молодых людей, которых вы напомнили этой песнью, страшна; сугубые
1
...мир терпит крушение; старый корабль, истрепанный всеми волнами, он поглощается пучиною — давайте спасаться
вплавь! (франц.) — Примеч. ред.
128
С ТОГО БЕРЕГА
страдальцы, мученики без веры, смерть их пусть падет на
страшную среду, в которой они жили, пусть обличает ее,
позорит; но кто же вам сказал, что нет другого выхода, другого спасения из этого мира старчества и агонии, как
смерть? Вы оскорбляете жизнь. Оставьте мир, к которому
вы не принадлежите, если вы действительно чувствуете,
что он вам чужд. Его не спасем — спасите себя от угрожающих развалин; спасая себя, вы спасете будущее. Что вы
имеете общего с этим миром — его цивилизацию? Но ведь
она теперь принадлежит вам, а не ему, он произвел ее, или,
лучше сказать, из него произвели ее, он не грешен даже в
понимании ее; его образ жизни — он вам ненавистен, да и,
по правде, трудно любить такую нелепость. Ваши страдания — он и не подозревает; ваши радости ему незнакомы;
вы молоды — он стар; посмотрите, как он осунулся в своей
изношенной, аристократической ливрее, особенно после
тридцатого года, лицо его подернулось матовой землистостью. Это facies hypocratica
1
, по которой доктора узнают,
что смерть уже занесла косу. Бессильно усиливается он
иногда еще раз схватить жизнь, еще раз овладеть ею, отделаться от болезни, насладиться не может и впадает в тяжкий, горячечный полусон. Тут толкуют о фаланстерах, демократиях, социализме, он слушает и ничего не понимает — иногда улыбается таким речам, покачивая головою и
вспоминая мечты, которым и он верил когда-то, потом взошел в разум и давно не верит... Оттого-то он старчески равнодушно смотрит на коммунистов и иезуитов, на пасторов
и якобинцев, на братьев Ротшильд и на умирающих с голоду; он смотрит на все несущееся перед глазами, — сжавши
в кулак несколько франков, за которые готов умереть или
сделаться убийцей. Оставьте старика доживать как знает
свой век в богадельне, вы для него ничего не сделаете.
— Это не так легко, не говоря о том, что оно противно,
куда бежать? Где эта новая Пенсильвания, готовая?..
— Для старых построек из нового кирпича? Вильям
Пенн вез с собою старый мир на новую почву; Северная
Америка — исправленное издание прежнего текста, не бо-
1
Маска Гиппократа (лат.). — Примеч. ред.
129
А. И. ГЕРЦЕН
лее. А христиане в Риме перестали быть римлянами — этот
внутренний отъезд полезнее.
— Мысль сосредоточиться в себе, оторвать пуповину,
связующую нас с родиной, с современностью, проповедуется давно, но плохо осуществляется; она является у людей
после всякой неудачи, после каждой утраченной веры, на
ней опирались мистики и масоны, философы и иллюминаты; все они указывали на внутренний отъезд — никто не
уехал. Руссо? — и тот отворачивался от мира; страстно
любя его, он отрывался от него, потому что не мог быть без
него. Ученики его продолжали его жизнь в Конвенте, боролись, страдали, казнили других, снесли свою голову на плаху, но не ушли ни вон из Франции, ни вон из кипевшей деятельности.
— Их время нисколько не было похоже на наше. У них
впереди была бездна упований. Руссо и его ученики воображали, что если их идеи братства не осуществляются, то
это от материальных препятствий — там сковано слово, тут
действие не вольно, — и они, совершенно последовательно, шли грудью против всего мешавшего их идее; задача
была страшная, гигантская, но они победили. Победивши,
они думали: вот теперь-то... но теперь-то их повели на гильотину, и это было самое лучшее, что могло с ними случиться: они умерли с полной верой, их унесла бурная волна
среди битвы, труда, опьяненья; они были уверены, что, когда возвратится тишина, их идеал осуществится без них, но
осуществится. Наконец этот штиль пришел. Какое счастие,
что все эти энтузиасты давно были схоронены! Им бы пришлось увидеть, что дело их не подвинулось ни на вершок,
что их идеалы остались идеалами, что недостаточно разобрать по камешку Бастилью, чтоб сделать колодников свободными людьми. Вы сравниваете нас с ними, забывая, что
мы знаем события пятидесяти лет, прошедших после их
смерти, что мы были свидетелями, как все упования теоретических умов были осмеяны, как демоническое начало
истории нахохоталось над их наукой, мыслию, теорией, как
оно из республики сделало Наполеона, из революции 1830 г.
биржевой оборот. Свидетели всего бывшего, мы не можем
иметь надежды наших предшественников. Глубже изу-
130
С ТОГО БЕРЕГА
чивши революционные вопросы, мы требуем теперь и
больше и шире того, что они требовали, а их-то требования
остались тою же неприлагаемостью, как были. С одной стороны, вы видите логическую последовательность мысли, ее
успех; с другой — полное бессилие ее над миром — глухим,
немым, бессильным схватить мысль спасения так, как она
высказывается ему, — потому ли, что она дурно высказывается, или потому, что имеет только теоретическое, книжное
значение, как, например, римская философия, не выходившая никогда из небольшого круга образованных людей.
— Но кто же, по-вашему, прав — мысль ли теоретическая, которая точно так же развилась и сложилась исторически, но сознательно, или факт современного мира, отвергающий мысль и представляющий, так же, как она, необходимый результат прошедшего?
— Оба совершенно правы. Вся эта запутанность выходит из того, что жизнь имеет свою эмбриогению, не совпадающую с диалектикой чистого разума. Я помянул Древний мир, вот вам пример: вместо того чтоб осуществлять
республику Платона и политику Аристотеля, он осуществляет римскую республику и политику их завоевателей,
вместо утопий Цицерона и Сенеки — Лангобардские графства и германское право.
— Не пророчите ли вы и нашей цивилизации такую же
гибель, как римской? — утешительная мысль и прекрасная
перспектива...
— Не прекрасная и не дурная. Отчего вас удивляет
мысль, которая до пошлости известна, что все на свете преходяще? Впрочем, цивилизации не гибнут, пока род человеческий продолжает жить без совершенного перерыва, —
у людей память хороша; разве римская цивилизация не
жива для нас? А она точно так же, как наша, вытянулась далеко за пределы окружавшей жизни; именно от этого она, с
одной стороны, и расцвела так пышно, так великолепно, а
с другой, не могла фактически осуществиться. Она принесла свое миру современному, она приносит многое нам, но
ближайшее будущее Рима прозябало на других пажитях —
в катакомбах, где прятались гонимые христиане, в лесах,
где кочевали дикие германы.
131
А. И. ГЕРЦЕН
— Как же это в природе все так целеобразно, а цивилизация, высшее усилие, венец эпохи, выходит бесцельно из
нее, выпадает из действительности и увядает наконец,
оставляя по себе неполное воспоминание? Между тем человечество отступает назад, бросается в сторону и начинает сызнова тянуться, чтоб окончить таким же махровым
цветом — пышным, но лишенным семян... В вашей философии истории есть что-то возмущающее душу — для чего
эти усилия? — жизнь народов становится праздной игрой,
лепит, лепит по песчине, по камешку, а тут опять все рухнется наземь, и люди ползут из-под развалин, начинают
снова расчищать место да строить хижины изо мха, досок
и упадших капителей, достигая веками, долгим трудом падения. Шекспир недаром сказал, что история — скучная
сказка, рассказанная дураком.
— Это уж такой печальный взгляд у вас. Вы похожи на
тех монахов, которые при встрече ничего лучшего не находят сказать друг другу, как мрачное memento mori
1
, или на
тех чувствительных людей, которые не могут вспомнить
без слез, что «люди родятся для того, чтоб умереть». Смотреть на конец, а не на самое дело — величайшая ошибка.
На что растению этот яркий, пышный венчик, на что этот
упоительный запах, который пройдет совсем ненужно? Но
природа вовсе не так скупа и не так пренебрегает мимоидущим, настоящим, она на каждой точке достигает всего,
чего может достигнуть, идет донельзя, до запаха, до наслаждения, до мысли... до того, что разом касается до пределов развития и до смерти, которая осаживает, умеряет
слишком поэтическую фантазию и необузданное творчество ее. Кто же станет негодовать на природу за то, что цветы утром распускаются, а вечером вянут, что она розе и лилее не умеет придавать прочности кремня? И этот-то бедный, прозаический взгляд мы хотим перенести в исторический мир! Кто ограничил цивилизацию одним прилагаемым? Где у нее забор? Она бесконечна, как мысль, как искусство, она чертит идеалы жизни, она мечтает апотеозу
своего собственного быта, но на жизни не лежит обязан-
1
Помни о смерти (лат.). — Примеч. ред.
132
С ТОГО БЕРЕГА
ность исполнять ее фантазии и мысли, тем более что это
было бы только улучшенное издание того же, а жизнь любит новое. Цивилизация Рима была гораздо выше и человечественнее, нежели варварский порядок; но в его нестройности были зародыши развития тех сторон, которых вовсе
не было в римской цивилизации, и варварство восторжествовало, несмотря ни на Corpus juris civilis
1
, ни на мудрое
воззрение римских философов. Природа рада достигнутому и домогается высшего; она не хочет обижать существующее; пусть оно живет, пока есть силы, пока новое подрастает. Вот отчего так трудно произведения природы вытянуть в прямую линию, природа ненавидит фрунт, она бросается во все стороны и никогда не идет правильным маршем вперед. Дикие германы были в своей непосредственности, potentialiter2, выше образованных римлян.
— Я начинаю подозревать, что вы поджидаете наше-
ствие варваров и переселение народов.
— Я гадать не люблю. Будущего нет, его образует совокупность тысячи условий, необходимых и случайных, да воля человеческая, придающая нежданные драматические развязки
и coups de théâtre3. История импровизируется, редко повторяется, она пользуется всякой нечаянностью, стучится разом
в тысячу ворот... которые отопрутся... кто знает?
— Может, бальтийские — и тогда Россия хлынет на Европу?
— Может быть.
— И вот мы, долго мудрствуя, пришли опять к беличьему колесу, опять к corsi и ricorsi старика Вико. Опять возвратились к Рее, беспрерывно рождающей в страшных
страданиях детей, которыми закусывает Сатурн. Рея только стала добросовестна и не подменивает новорожденных
каменьями, да и не стоит труда, в числе их нет ни Юпитера, ни Марса... Какая цель всего этого? Вы обходите этот
вопрос, не решая его; стоит ли детям родиться для того,
чтоб отец их съел, да вообще стоит ли игра свеч?
1
Свод гражданских законов (лат.). — Примеч. ред.
2
Потенциально (лат.). — Примеч. ред.
3
Театральные эффекты (франц.). — Примеч. ред.
133
А. И. ГЕРЦЕН
— Как не стоит! тем более что не вы за них платите. Вас
смущает, что не все игры доигрываются, но без этого они
были бы нестерпимо скучны. Гёте давным-давно толковал,
что красота проходит, потому что только преходящее и может быть красиво, — это обижает людей. У человека есть
инстинктивная любовь к сохранению всего, что ему нравится; родился — так хочет жить во всю вечность; влюбился — так хочет любить и быть любимым во всю жизнь, как
в первую минуту признания. Он сердится на жизнь, видя,
что в пятьдесят лет нет той свежести чувств, той звонкости
их, как в двадцать. Но такая неподвижная стоячесть противна духу жизни — она ничего личного, индивидуального
не готовит впрок, она всякий раз вся изливается в настоящую минуту и, наделяя людей способностью наслаждения
насколько можно, не страхует ни жизни, ни наслаждения,
не отвечает за их продолжение. В этом беспрерывном движении всего живого, в этих повсюдных переменах природа
обновляется, живет, ими она вечно молода. Оттого каждый
исторический миг полон, замкнут по-своему, как всякий
год с весной и летом, с зимой и осенью, с бурями и хорошей погодой. Оттого каждый период нов, свеж, исполнен
своих надежд, сам в себе носит свое благо и свою скорбь,
настоящее принадлежит ему, но людям этого мало, им хочется, чтоб и будущее было их.
— Человеку больно, что он и в будущем не видит пристани, к которой стремится. Он с тоскливым беспокойством смотрит перед собою на бесконечный путь и видит,
что так же далек от цели после всех усилий, как за тысячу
лет, как за две тысячи лет.
— А какая цель песни, которую поет певица?.. звуки,
звуки, вырывающиеся из ее груди, звуки, умирающие в ту
минуту, как раздались. Если вы, кроме наслаждения ими,
будете искать что-нибудь, выжидать иной цели, вы дождетесь, когда кантатриса перестанет петь, и у вас останется
воспоминание и раскаяние, что вместо того, чтоб слушать,
вы ждали чего-то... Вас сбивают категории, которые дурно
уловляют жизнь. Вы подумайте порядком: что эта цель —
программа, что ли, или приказ? Кто его составил, кому он
объявлен, обязателен он или нет? Если да, то что мы, куклы
134
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]