Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Этнопедагогика и народная культура. Хрестоматия учебное пособие
.pdf
вовсе не божества; таковы после христианства: пятница, воскресенье, встреча
весны, Ярило, поклонение роду, роженице и проч.
‹...›
При своих верованиях славяне русские образовали жизнь свою; они по-
няли значение общины, они ощущали чувство братства, чувство мира и кротости и многие общественные и личные добродетели.
Их игра: хоровод, круг – образ братской общины.
‹...›
В русском народе живет много преданий, обрядов и песен, сохранивших
в себе следы старинной славянской мифологии. Суеверные предания имеют
свои оттенки, смотря по разным губерниям, но со всем тем есть такие, которым
верит весь народ русский. Все верят, напр., что в домах, в лесах и в воде обитают духи, различные друг от друга своими качествами. Дух, обитающий в доме, называется domovoy, прилагательное от дома, maison; есть дух мирный и
добрый, он заботится о доме, в котором живет, содержит его в чистоте, но особенно любит он лошадей, на которых ездит по ночам. Хозяин дома замечает,
какой шерсти лошадей он любит, и старается потом держать у себя таких. Этот
дух представляется в виде доброго старика, который иногда (так как он всё дух)
приходит ночью, а именно вскакивает коленами на грудь спящего человека и
давит; это домовой, – говорят тогда. Так объясняет народ кошмар. Когда хозяин
дома бросает свое жилище, чтобы перейти на другое, он зовет и домового с собою, называя его самого хозяином. Другое нежное название домового есть де-
душка. Славный поэт Пушкин написал стихи «К домовому».
В лесу обитает дух злой, косматый, который всегда равен ростом с пред-
метами, среди которых идет; когда он идет в лесу, он равен с лесом, в траве –
травой. Этот дух всегда кричит призывным голосом: aov! (этим криком у русских всегда призывают друг друга), – и потом губит человека, поспешившего к
нему. Если он обойдет человека, то последний уже не найдет дороги и, думая,
что идет домой, будет приходить к одному и тому же месту, на котором был
прежде.
Вода тоже населена духами, и хотя в ней живут лица и мужеского вида,
но грандиозное воображение народа создало более женщин-духов, наполняющих прозрачные воды наших озер, рек и особенно реки Днепра. В воде живут
прекрасные девы, которых обыкновенно называют rousalki. По ночам девы эти
выплывают на поверхность воды, плещутся, играют, и звонкий смех их слышен
далеко; простые люди, до которых он доносится, говорят: «Это русалки, беда
теперь пройти мимо их христианину». Слова эти справедливы: в русалках есть
злое начало, которое побуждает их к странному и свирепому наслаждению.
Всякой, кому случится проходить мимо их, невольно останавливается, плененный видом прекрасных нимф, играющих в воде при свете месяца; они привлекают его мало-помалу и потом кидаются на него и начинают щекотать, так что
несчастный громко и болезненно хохочет. Они щекотят его до тех пор, пока он
умрет. Русалкам верят все простые люди, многие говорят, что видели их, сидя-
71
щих иногда на берегу и расчесывающих свои длинные, густые, черные косы.
Должно прибавить, что такие же русалки живут в лесах: это нимфы лесов,
свойства их одинаковы с водяными русалками; голые, они качаются по деревьям ночью, освещенные месяцем; волосы их зеленые. Но это верование не
столько обще.
Обряды, в которых есть что-то похожее на остатки языческого служения,
привязываются к разным временам года. Зимою в продолжение двух недель,
которые заключает в себе праздник Рождества и день Нового года (это время
называется по-русски святки), все, даже не только народ, но и многие люди,
принадлежащие к высшим сословиям, гадают. Самый общий способ – это гадание под песни. Девушки собираются в кружок, каждая кидает свое кольцо в деревянное блюдо; одна из них берет блюдо и начинает трясти его, поя вместе с
другими песни. Чье-нибудь кольцо выскакивает из блюда, и, смотря по содержанию песни, сулится радость или горе обладательнице кольца. Эти песни прекрасны и чрезвычайно оригинальны; напев их отличается особенностью от других; после каждого стиха повторяют gloire (slawa).
Вот еще другой способ гадания, на который отваживаются смелые де-
вушки. В ночь на Новый год (самая страшная ночь; все духи на воле) девушка,
которая хочет видеть своего суженого, должна в отдаленной части дома, и всего чаще в бане, накрыть стол на два прибора, поставить перед собой зеркало,
зажечь перед ним две свечи и дожидаться полночи, смотря в зеркало; в полночь
она увидит в зеркале своего суженого, который подойдет к ней и станет с ней
ужинать; молчание должно храниться строго; по окончании этого молчаливого
ужина суженый опять пропадает. Большая часть девушек, уверявших, что видели своего суженого, не имели сил с ним ужинать и лишались чувств при первом его появлении.
Есть много других способов: топят воск и предсказывают себе будущее
по тем фигурам, которые он принимает. Кидают за ворота башмак; если он ляжет носком к дому, то оставаться в доме; если наоборот – выйти замуж и оставить дом и пр. и пр. Если в один из таких вечеров вы едете в санках по московским улицам, то не раз звонкий голосок спрашивает вас: как ваше имя? Так будет называться суженый.
Около Троицына дня есть день, который и теперь остался праздником;
день, в который много плясок, игр и песен, напоминающих древние времена. В
песнях слышатся имена старинных языческих богов: имя Лады (Lada), богини
любви, имя Леля (Lei), бога любви. В это время Москва (как и всякий русский
город) вся украшается срубленными зелеными березками; в домах, на дворике,
на улицах все зеленеет, везде видны праздничные березки; это истребляет лес,
но сохраняет зато народные обряды.
Летом (в то же время) плетут венки и кидают их в воду: чей венок поплы-
вет, той выйти замуж в этот <год>, чей же нет, той не выходить за мужа; все
крестьянки надевают на голову венки из ветвей березы, нашего народного северного дерева. Я часто находил в лесу молодые березки, которых ветви, запле-
72
тенные венком, продолжали расти и зеленеть; позднее, осенью, их вновь расплетают. О, сколько самых грациозных, самых прелестных преданий, веющих
свежестью утра, прекрасного рассвета великой жизни, толпится вокруг этих
обрядов.
Вот еще один обряд, который я сам видал. В последних числах мая кре-
стьяне в деревнях хоронят весну; в этот день они наряжаются в самое нарядное
платье; один из молодых крестьян представляет весну (иногда вместо него берут чучелу); его несут в торжество с песнями на носилках из деревни в поле и
там кидают в вырытую прежде яму; потом с песнями, проводя весну, возвращаются они домой. Вид этих крестьян, хоронящих весну, их песни, их наряды –
все это прекрасно как нельзя больше.
Не записки, но книги можно писать, и пишут уже, описывая обряды рус-
ской старины. Но мы ограничимся здесь тем, что мы сказали. Прибавим еще,
что народ русской объясняет пятна в месяце таким образом: Каин, убивший
брата своего Авеля, должен складывать остатки его тела в месяц; в ту самую
минуту, как Каин оканчивает свой труд, тело Авеля вновь рассыпается, и Каин
начинает снова; труд и мука его бесконечны по воле Бога. Каина и Авеля думает видеть народ в двух пятнах месяца.
Вот как объясняет народ происхождение рабства. Рабы – потомки пороч-
ного сына Ноева Хама; он был дерзок против отца, и его потомки осуждены
быть рабами и служить благородным потомкам Сима и Иафета. Это мнение
разделяют и многие необразованные господа. И теперь еще услышишь брань,
обращенную к рабам: Хамово отродье, Хамов сын.
Что касается до песен, то богатство России в этом отношении неимовер-
но; мы имеем множество песен во всех родах. Замечательны песни исторические, где поются герои (bogatur) великого князя Владимира, прозванного Крас-
ным Солнышком (не rouge, a beau soleie). Богатырь – это человек, одаренный
необыкновенною силою и признанный за такового. Он, уступая эксцентрическому движению силы, стремлению ее выразиться наружно, идет в дикие места,
бьет неприятельские народы, скачет верхом по полям, ломает деревья; подвиги
– вот его жизнь. Это нисколько не рыцарь, нет: богатырь не несет, как рыцарь,
какого-нибудь долга, извне определяющего его действие; всё: и злое, и доброе –
свободно стремится из глубины духа русского богатыря; богатырей, естественно, более добрых, ибо вместе с ними соединяется понятие о добре; но опять повторяю: это добро выходит свободно из глубины богатырского духа, богатырь
не создает себе долга. За столом князя Владимира Красного Солнышка сидят
много славных богатырей; все юны, но один из них стар; это богатырь, рука которого всех сильнее, а сердце самое прямое: это Илья Муромец.
Но мы останавливаемся, ибо не можно сказать все в нескольких словах;
кроме песен о князе Владимире есть песни о великом Новограде, о царе Иване
Васильевиче и т. д.
Чудны и велики образы, принимаемые русскою субстанциею, и невоз-
можно дать о них понятие в кратких словах.
73
‹...›
Брак в народе русском не был делом частным, но делом общественным.
Вся община принимала в нем участие; с ее приговора, на ее глазах совершался
брак. Из этого не следует, чтобы она стесняла браки, но как скоро брак затевался, то он уже был делом, в котором принимала участие целая община, соизволяя на него и свидетельствуя о нем.
В эту минуту жених и невеста, или новобрачные, были на первом плане и
потому назывались князем и княгинею, община становилась около них, как
около князей, в порядке, со всеми степенями власти, какие окружали князя,
здесь являлись дружки, тысяцкий, даже бояре и потом дворяне; поезд бывал
многочислен и часто имел величественный вид, как прилично князю.
Воображаемый князь, для большей соответственности своему званию,
приезжал как бы из далекой земли; приезд его с пышным поездом принимал
характер требования; отсюда понятно <выражение>: «Быть роду да полоненному, всему роду покоренному».
Князь встречал препятствия. Минута, страшная для девушки, отдалялась
таким образом от нее. При значении семьи как общины кроме согласия отца и
матери требовалось еще согласие братьев, членов семьи; истребование этого
согласия и составляло препятствия, замедляющие брак.
Кнут или плетка, игравшая роль на свадьбах, не имела значения побоев и
даже власти; она была необходимым атрибутом и знаком всадника, каким являлся князь и весь его поезд (конь от кон – верх, конный, и от верха, верхом –
верховой).
При глубоком уважении к женщине у славянских народов девушка была
наиболее уважаемое, лелеемое существо. Это было какое-то целепривилегированное сословие, не знавшее ни труда, ни заботы, знавшее лишь игры да песни,
лишь счастие молодости и красоты. Понятно, почему вступление в брак, хотя
бы он совершался при согласии со стороны девушки, казалось для девушки так
страшно. В браке, в который она вступала, начиналась для нее забота и труд,
жизнь действительная с хлопотами и нуждами. Понятно и прощание девушкиневесты с подругами и подруг с нею. Она отстает от их веселого общества, от
их полку, покидает их беззаботную жизнь. «Кто у нас изменщица? – поют они,
– кто изменяет нам; у нас не были изменщицы, прелестницы» и проч.
Коса есть, бесспорно, первая красота женщины, и она так понималась
славянами; коса была первою красотою девушки, предметом первой ее заботы;
она была на виду и составляла необходимую отличительную особенность девического образа, ее право и знамя; «Коса – девичья краса», – говорит пословица.
При таком значении девушки в жизни славянской вспомним еще тот важ-
ный и глубокий взгляд, который был на брак у славян; вспомним древние повествования о целомудрии их жен, наконец, святое значение веры, освятившее
брак, возвестившее его как таинство, и мы поймем, как должна была задумываться и плакать девушка, как бы ни любила она своего жениха, приступая к
такой великой минуте, которая всей жизни ее даст другой вид и с которой
74
начнется для нее труд и забота жизни. И точно, брак носит у нас название суда
Юрий Владимирович Линник,
российский писатель, философ
1944–2018
Божьего (наше переобразованное общество утратило это название, как и все
серьезное в жизни. Брак у нас дело легкое, забава, и наши женщины резвятся
больше девушек).
Забавы, игры девичьи, как и должно, оканчивались со вступлением в
брак; красота ее, манившая к себе всех добрых молодцев, теперь для одного
существует, избравшего ее и избранного ею.
Понятно теперь, почему прощается девушка с красотою своею, олицетво-
ряя ее поэтически и передавая подруженькам; понятно, почему прощается она и
расстается с косой своей, символом и лучшим проявлением женской красоты,
которая уж не будет густою длинною прядью падать с ее головы или одевать ее
всю покрывалом, упадающим до пят, но ляжет на ее голове и покроется женским убором.
Основа русской общины вполне истинна; личность признается в ней в
своей свободе, но не в произволе своем; она не терпится в общине лишь во лжи
своей, в эгоистическом своем бунте; тогда она бывает исключаема или сама себя исключает из общины. Артель есть росток, который пустила от себя община.
До Петра система Руси истинна.
Линник Ю. В. о феноменологии маски
(Источник: Линник Ю. В. Космос русского праздника / Юрий Линник. –
Петрозаводск : [б. и.], 2006. – С.21–26)
Ряженые появляются на порубежьи Старого и Нового годов. Это относит-
ся и к солнечному (Святки), и к лунному (Масленицы) календарю. По причине
сдвигов, связанных с изменением в отсчёте времени, Новогодье на Руси как бы
продублировалось, сохраняя в обоих случаях свою главную черту: это переходный период – поэтому границы между разными уровнями бытия утрачивают
качество непроницаемости. Они делаются пористыми, прозрачными. Вот почему через них в наш мир легко проникают представители иномира. Взаимодействие двух сфер, обычно изолированных друг от друга, становится предельно
активным. Среди народа бытует такое представление: во время святочного га-
[отрывок]
75
дания девушку может затянуть в себя иномир – зеркало становится засасывающим люком. Для этого мира девушка пропадает навсегда. А оттуда – из потаённых измерений – в наш мир приходят ряженые. Это условная игра? Но в том-то
и дело, что на Святки условное и безусловное, действительное и мнимое, реальное и ирреальное, подлинное и виртуальное обнаруживают свою парадоксальную амбивалентность. Они диффузируют друг в друга. Конечно, это можно
считать субъективным ощущением, но именно оно обретает в святочные дни
своего рода онтологичность. Люди оказываются в особом пространствевремени, где позаботились о том, чтобы критерии реальности внутри него стали
предельно относительными – пользоваться ими затруднительно. Вот навстречу
тебе идёт ряженый. Быть может, это твой сосед, но подобная мысль не придёт
тебе в голову. Никаких розыгрышей! Всё происходит по-настоящему. Это и
значит: жить в мифе. Он становится твоей средой – задаёт твои координаты –
заявляет себя как явь. Думается, психология пока не имеет адекватных категорий для того, чтобы описать это состояние.
Было бы крайне поверхностно видеть в нём самовнушение. Скорее здесь
генерируется – на основе глубинных архетипов – некая особенная действительность, когда бессознательное проецирует себя вовне, если не материализуя, то
всё же как-то закрепляя свои образы. Ряженые идут! Это вовсе не комедианты,
а гости из иного мира. Заградительные препоны сняты – начинается коммуникация двух миров.
Ряженье, машкарованье: удастся ли выяснить генезис этого удивительно-
го явления? Его семантика на редкость многослойна. Первичный слой вряд ли
может быть выделен с однозначной достоверностью. Несомненно, что ряженье
связано с укреплением личностного начала в человеке: надеть маску – значит, в
каком-то смысле отказаться от себя, аннулировать свою самость. Это социально-психологический подход к проблеме. Но контроверзой к нему будут данные
биологии: притворство известно не только среди высших животных – оно
встречается даже у насекомых. Один из жуков носит название притворяшкавор
(Ptinus fur L.). Изумительные примеры игровой маскировки даёт феномен ми-
микрии. Полагая, что какие-то праэлементы ряженья имеют биологические
корни, мы всё же высказываем такое мнение: изобретение маски – индикатор
того, что в человеке пробудилась личность.
Ряженье со всей убедительностью показывает: человек не есть некая за-
стывшая константа – он может меняться. И меняться радикально! Машкарованье есть род метаморфоза. Человек превращается, преображается, трансформируется. Он текуч и процессен. Не желая застывать в заданных формах, он может сломать их рамки – и свободно принять иное обличье. С. А. Токарев
пишет: «ношение маски сообщает человеку некое «инобытие», некое отреше-
ние от собственной личности». Человек универсален. Будучи микрокосмом, он
воплощает анаксагоровский принцип «всё во всём» – поэтому амплитуда его
Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. М., 1983. – С. 192.
76
превращений невероятно широка. Попробуем выяснить историю маски. Опорой
для нас будут идеи А. Д. Авдеева.
Возможно, что начало маски связано с промысловой магией – человек ря-
дился в зверя, дабы заманить его. Пусть предметом охоты будет медведь.
Охотники мимикрируют под него. Когда медведь становится тотемом, то
маска меняет свою семантику, указывая на двойственность человека: ведь и он
сам одновременно – медведь. Или ворон, лисица, лягушка: маски будут соответствовать этим тотемам. Быть может, именно на этой фазе праистории родство человека с природой ощущалось наиболее глубоко и непосредственно –
ведь он ещё не покинул её лона. Через сколько тысячелетий появится дарвиновская теория превращения видов? Но миф по сути предвосхищает её. Он
вновь обнаруживает свою эвристичность.
На Русском Севере ряженые часто облекались в медвежью шкуру. Маска
медведя была в числе самых популярных. Являлось ли это отголоском тотемного сознания? Вообще у северян отношение к медведю было особое. В. П. Даркевич отмечает: «Скоморохов-медведчиков поставляла Новгородская земля
(северо-запад Руси традиционно считался центром скоморошества)». Связь с
язычеством здесь двойная: через скоморошество и культ медведя (пусть уже
редуцированный до уровня потешного зрелища). Имея в виду ряженье под медведя, И.А. Морозов и И.С. Слепцова отмечают «агрессивно-устрашающую
функцию этой маски»
. Но что призван оборонять ряженый? Кого он защища-
ет?
Тотемная маска со временем превращается в маску предка. Этим измене-
нием смысла отмечено появление родового общества. Человек задумался о своей посмертной перспективе. Не стала ли маска предка первой заявкой на воскрешение? Медведь мог превратиться в стража царства усопших. Это гипотеза.
Но какая-то связь медведя с загробным миром весьма вероятна. Если ря-
женые – гости с того света, то медведь может быть их провожатымохранником. Да и самим им эта маска привычна. Она поможет остаться неузнанными.
Маска продолжает свою эволюцию. С распадом родового общества за ней
стали скрываться невидимые духи. Они как бы проявляли себя через маску.
Трансцендентные планы бытия занимают всё большее место в сознании
человека.
Видную роль в социуме начинают играть шаманы. Они отчётливо про-
зревают: ствол Мирового Древа уходит в заоблачную высоту – подняться туда
непросто. Кто здесь может дать пример? Белка – поползень – медведь: вот отличные древолазы. Шаманизм не оставляет медведя без внимания.
Авдеев А. Д. Маска. МАЭ. М.-Л., 1957, XVII; 1960, XIX.
Даркевич В. П. Светская праздничная жизнь Средневековья IX–XVI вв. М., 2006. – С. 113.
Морозов И. А.Круг игры. Праздник и игра в жизни севернорусского крестьянина (XIX-XX вв) / И. А. Мо-
розов, И. С. Слепцова. – М., 2004. – С. 238.
77
На следующей ступени – она маркируется появлением раннеклассового
общества – появляются мистериальные маски. Знаменитое вождение медведя:
не есть ли это реликт архаической мистерии? Общество продолжает прогрессировать.
И вот рождаются маски нового типа: они обслуживают интересы театра и
карнавала.
У северной маски – богатая память: мы пытались выявить её внутренние
напластования. Правомерно утверждать, что маска достигла карнавальной ступени, когда в ней обозначился момент чистой развлекательности, но при этом
она отчётливо сохранила многие рудименты своего прошлого. Несомненно, что
эти архаические черты связаны с культом предков – имеют манистический
смысл. Маску часто заменяют чернением лица сажей. Это прямое указание на
связь с миром мёртвых. Во многих языках «маска» одновременно имеет значение «смерть» и «предок». Для святочной обрядности типичны так называемые
покойницкие игры – вот как одна из них, по свидетельству этнографа Г. К. Завойко, протекала в деревнях Северо-Восточной Руси: «Мужчина одевает всё
белое, лицо покрывает платком или надевает деревянную долблёную маску».
После этого его «везут в беседу оплакивать, заставляют девок подходить прикладываться к покойнику». Эта игра считалась рискованной. Поэтому ряженые
бросали жребий: кому принять обличье мертвеца? Игровое грозило перейти в
реальное. Атмосфера страха сопутствовала покойницким играм. Когда этот
страх достигал экстремума, то напряжение снималось внезапным смехом – его
витальная энергия разряжала ситуацию. Даже несмотря на элементы истерии,
этот смех являлся торжеством жизни. Раскаты хохота приносили свободу от
страха смерти. В них была воскрешающая сила: покойник вскакивал со смертного одра – и пускался в шутовской пляс. Это языческое предвосхищение пасхального ликования? На игровом плане народ решал бездонную экзистенциальную проблему жизни и смерти. Он философствовал в своих играх, касаясь
крайних точек бытия: и провала в чёрную ничтойность – и упоительных высот
вечности. Итогом его исканий стала стихийно выношенная мысль о том, что
смерть и жизнь амбивалентны – их надо принимать в неразрывном двуединстве. Маски ряженых отразили эту диалектику.
В. Я. Пропп напоминает по поводу святочных масок быка и козла: выска-
зывалась гипотеза, что они восходят к культу Диониса. Такую генетическую
связь В. Я. Пропп считает маловероятной. Тем не менее типологическое и
функциональное сходство тут налицо. Бык и козёл были символами производительности. Посвящённые им маски надо соотнести с культом плодородия. Но
мы знаем, что он закономерно связан с культом предков: находясь под землёй,
они содействуют накоплению ею вегетативных сил – незримо содействуют
плодородию и чадородию. Сколь замечателен диалектический контрапункт
машкарованья!
Завойко Г. К. В Костромских лесах по Ветлуге-реке // Тр. Костромск. науч. об-ва по изучению местного
края. Этнограф: Сб. Вып. VIII. – Кострома, 1917. – С. 24.
78
Маска многогранна. Она поворачивается то к тотемным представлениям,
то к миру усопших, то к аграрной магии. Хочется сказать, что за маской стоит
один ноумен – но его феноменальное проявление многоипостасно. Затаённое
ядро бытия раскрывается веером внешних проявлений. Все они внутренне связаны. Меняя маски, я обнаруживаю свой потенциал и способность к росту; совмещая маски, я свидетельствую о том, что достиг полноты самоосуществления:
во мне представлены все аспекты жизни – свет и тьма, мажор и минор, радость
бытия и ужас небытия.
Маска изначально содействовала человеческой свободе. Она была сред-
ством защиты от тех, кто покушался на самобытность личности, используя
тёмные силы сглаза и порчи. М. Забылин пишет: «Маски известны с глубокой
древности, ещё в оргиях Бахусовых надевали личины, чтобы избавить себя от
чарования». В более позднее время маска стала средством вынужденной обороны от нивелирующей силы социума: мы надеваем угодную тирану личину –
но внутренне остаёмся самими собой. Однако маска приходила к нам на помощь и тогда, когда мы стояли перед обратной необходимостью: выйти из-под
пресса собственной личности – отдохнуть от себя, от своих стереотипов – примериться к чужому амплуа. Сейчас мы переходим в карнавальное измерение
маски. Сколько в нём простора и воли! Это право человека: отрешиться от собственной персоны – испытать восторг самозабвения – попробовать стать чем-то
или кем-то другим. Здесь перед человеком открывается необъятный спектр
карнавальных метаморфоз. И здесь с новой неожиданной стороны себя заявляет
его универсализм, его всевмещение.
В карнавально-игровом машкарованьи человек добровольно отказывается
от абсолютности своего эго. Эта абсолютность замещается бахтинской «весёлой относительностью». Не хочу самотождественности – желаю самоотрицания. Ведь это парадоксальная форма самоутверждения через вызов своему и
приятие чужого! Анаксагоровская гомеомерия, заключённая в моём «я», благодаря карнавалу расцветает всей амплитудой своих потенций, открывая мне путь
неограниченных метаморфоз. Свобода требует движения, которое останется
чистой механикой, если в нём не будет творческих превращений. Карнавал
обеспечивает такую свободу. Он обрушивает все иерархические лестницы,
дабы ничто не препятствовало моим трансформациям. Я могу стать и червём, и
Богом. Лестница существ, о которой говорил Пико делла Мирандола в своей
«Речи о достоинстве человека», встроена в карнавал. Причём она может вращаться как мельничные крылья! Я то внизу, то вверху. Маски меняются молниеносно.
Всё во мне – и я во всём. Маска дарует двойную свободу: от себя самого –
и от социальных табу. С. А. Токарев говорит о «карнавальной этике» – она давала возможность «делать под маской самые смелые вещи»*. Как видим, маска
многофункциональна: она может занять как оборонительные, так и наступа-
Забылин М. Русский народ. Кн.1. М., 2004. – С. 17.
** Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. М., 1983. – С. 191.
79
тельные позиции; она выполняет роль связного между мёртвым и живым; она
генерирует смех, повышающий плодородие; она работает на личность – и аннулирует её.
Маска есть детище языческого сознания. Церковь враждебна к машкаро-
ванью. Лука Жидята говорит: «Масколудство вам, братия, не лепо имети».
Кормчая книга 1282 г. напоминает, что святые отцы «не повелевают моужем
облачатися в женские ризы, ни женам в моужьскыя, еже творят в праздьникы
Дионисовы пляшюще, ни лиц же косматых възлагати на ся, ни козлих, ни сатоурьских». Прещения строгие! Но вот забавный случай из русской истории.
Иван Неронов, ревностный противник машкарованья, был избит ряжены-
ми, выходившими из дома вологодского владыки. Двоеверие порой задевало и
церковные верхи. Об этом интересно пишет Н. В. Понырко в статье «Святочный и масленичный смех». Она напоминает о том, что за неделю до Рождества
справлялось пещное действо – халдеи, мучители трёх отроков, вскоре становились святочными ряжеными. Таким образом, они жили сразу в двух горизонтах:
языческом и христианском. Это вовсе не двуличие, а органичное, внутренне
самосогласованное двоеверие, адекватное той двумирности, которая чётко
означалась в архитектонике карнавала.
Максарад предполагает переодевание. Но что мы читаем в Минее слу-
жебной на 7 января? Невещественный Бог «в плоть вещественну оделся».
‹...›
У язычества и христианства имеется немало общих архетипов. Здесь надо
видеть один из источников двоеверия.
Христианство утвердилось в мире как религия, наиболее непримиримо
относящаяся к смерти – попирающая её. Но святочное машкарованье решает
аналогичную задачу. Нас может поразить сочетание в нём иномирной и сексуальной символики. Как именуют ряженых на Русском Севере? Умрунами – белохами – беляками. Эти номинации прямо указуют на мир усопших. Почему же
пришельцы из иномира, где успокоились все страсти, затевают рискованную
игру, в центре которой оказывается фаллическая символика? Танатос в машкарованьи оказывается напрямую связанным с Эросом. Народ предвосхищает З.
Фрейда. В пору Святок формируются брачные пары. За ними следует мясоед –
на него приходятся свадьбы. Разве греческий Аид не содействовал весеннему
приливу жизни? Нечто подобное мы видим и в России. Умруны выполняют
продуцирующую функцию. Этот свет желает заручиться поддержкой того света
– они как бы заключают между собой святочный союз, дабы совместно обеспечить продолжение жизни. Загробный мир страшит. Но машкарованье в конечном итоге высветляет его: мы убеждаемся, что гости из иномира приходят с
благими целями – усиливают зиждительную энергию Эроса.
Фаминцын А.С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889. – С. 85.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]