Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Этнопедагогика и народная культура. Хрестоматия учебное пособие
.pdf
образовала это представление. Но степь заключала в себе и важные исторические неудобства: вместе с дарами она несла мирному соседу едва ли не более
бедствий. Она была вечной угрозой для Древней Руси и нередко становилась
бичом для неё. Борьба со степным кочевником, половчином, злым татарином,
длившаяся с VIII почти до конца XVII в., – самое тяжёлое историческое воспоминание русского народа, особенно глубоко врезавшееся в его памяти и наиболее ярко выразившееся в его былевой поэзии. Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом – это такое обстоятельство, которое одно
может покрыть не один европейский недочёт в русской исторической жизни.
Историческим продуктом степи, соответствовавшим её характеру и значению,
является козак, по общерусскому значению слова – бездомный и бездольный,
«гулящий» человек, не приписанный ни к какому обществу, не имеющий определённых занятий и постоянного местожительства, а по первоначальному и
простейшему южнорусскому своему облику человек «вольный», тоже беглец из
общества, не признававший никаких общественных связей вне своего «товариства», удалец, отдававший всего себя борьбе с неверными, мастер всё разорить, но не любивший и не умевший ничего построить, – исторический преемник древних киевских богатырей, стоявших в степи «на заставах богатырских»,
чтобы постеречь землю Русскую от поганых, и полный нравственный контраст
северному лесному монаху. Со Смутного времени для Московской Руси козак
стал ненавистным образом гуляки, «вора».
Река
Так лес и особенно степь действовали на русского человека двусмыслен-
но. Зато никакой двусмысленности, никаких недоразумений не бывало у него с
русской рекой. На реке он оживал и жил с ней душа в душу. Он любил свою реку, никакой другой стихии своей страны не говорил в песне таких ласковых
слов – и было за что. При переселениях река указывала ему путь, при поселении она – его неизменная соседка: он жался к ней, на её непоёмном берегу ставил своё жильё, село или деревню. В продолжение значительной постной части
года она и кормила его. Для торговца она – готовая летняя и даже зимняя ледяная дорога, не грозила ни бурями, ни подводными камнями: только вовремя поворачивай руль при постоянных капризных извилинах реки да помни мели, перекаты. Река является даже своего рода воспитательницей чувства порядка и
общественного духа в народе. Она и сама любит порядок, закономерность. Её
великолепные половодья, совершаясь правильно, в урочное время, не имеют
ничего себе подобного в западноевропейской гидрографии. Указывая, где не
следует селиться, они превращают на время скромные речки в настоящие
сплавные потоки и приносят неисчислимую пользу судоходству, торговле, луговодству, огородничеству. Редкие паводки при малом падении русской реки не
могут идти ни в какое сравнение с неожиданными и разрушительными наводнениями западноевропейских горных рек. Русская река приучала своих прибрежных обитателей к общежитию и общительности. В Древней Руси расселение шло по рекам и жилые места особенно сгущались по берегам бойких судо-
61
ходных рек, оставляя в междуречьях пустые лесные или болотистые пространства. Если бы можно было взглянуть сверху на среднюю Россию, например, XV
в., она представилась бы зрителю сложной канвой с причудливыми узорами из
тонких полосок вдоль водных линий и со значительными темными промежутками. Река воспитывала дух предприимчивости, привычку к совместному, артельному действию, заставляла размышлять и изловчаться, сближала разбросанные части населения, приучала чувствовать себя членом общества, обращаться с чужими людьми, наблюдать их нравы и интересы, меняться товаром и
опытом, знать обхождение. Так разнообразна была историческая служба русской реки.
Впечатление от русской равнины
Изучая влияние природы страны на человека, мы иногда пытаемся в за-
ключение уяснить себе, как она должна была настраивать древнее население, и
при этом нередко сравниваем нашу страну по её народно-психологическому
действию с Западной Европой. Этот предмет очень любопытен, но не свободен
от серьёзных научных опасностей. Стараясь проникнуть в таинственный процесс, каким древний человек воспринимал впечатления окружавшей его природы, мы вообще расположены переносить на него наши собственные ощущения.
Припоминая, как мы с высоты нижегородского кремля любовались видом двигавшегося перед нашими глазами могучего потока и перспективой равнинной
заволжской дали, мы готовы думать, что и древние основатели Нижнего, русские люди XIII в., выбирая опорный пункт для борьбы с мордвой и другими поволжскими инородцами, тоже давали себе досуг постоять перед этим ландшафтом и, между прочим, под его обаянием решили основать укрепленный город
при слиянии Оки с Волгой. Но очень может статься, что древнему человеку было не до эстетики, не до перспективы. Теперь путник с Восточноевропейской
равнины, впервые проезжая по Западной Европе, поражается разнообразием
видов, резкостью очертаний, к чему он не привык дома. Из Ломбардии, так
напоминающей ему родину своим рельефом, он через несколько часов попадает
в Швейцарию, где уже другая поверхность, совсем ему не привычная. Все, что
он видит вокруг себя на Западе, настойчиво навязывает ему впечатление границы, предела, точной определенности, строгой отчетливости и ежеминутного,
повсеместного присутствия человека с внушительными признаками его упорного и продолжительного труда. Внимание путника непрерывно занято, крайне
возбуждено. Он припоминает однообразие родного тульского или орловского
вида ранней весной: он видит ровные пустынные поля, которые как будто горбятся на горизонте, подобно морю, с редкими перелесками и черной дорогой по
окраине – и эта картина провожает его с севера на юг из губернии в губернию,
точно одно и то же место движется вместе с ним сотни верст. Все отличается
мягкостью, неуловимостью очертаний, нечувствительностью переходов,
скромностью, даже робостью тонов и красок, все оставляет неопределенное,
спокойно-неясное впечатление. Жилья не видно на обширных пространствах,
никакого звука не слышно кругом – и наблюдателем овладевает жуткое чувство
62
невозмутимого покоя, беспробудного сна и пустынности, одиночества, располагающее к беспредметному унылому раздумью без ясной, отчетливой мысли.
Но разве это чувство – историческое наблюдение над древним человеком, над
его отношением к окружающей природе? Это – одно из двух: или впечатление
общего культурного состояния народа, насколько оно отражается в наружности
его страны, или же привычка современного наблюдателя перелагать географические наблюдения на свои душевные настроения, а эти последние ретроспективно превращать в нравственные состояния, возбуждавшие или расслаблявшие энергию давно минувших поколений. Другое дело – вид людских жилищ:
здесь меньше субъективного и больше исторически уловимого, чем во впечатлениях, воспринимаемых от внешней природы. Жилища строятся не только по
средствам, но и по вкусам строителей, по их господствующему настроению. Но
формы, раз установившиеся по условиям времени, обыкновенно переживают их
в силу косности, свойственной вкусам не меньше, чем прочим расположениям
человеческой души. Крестьянские поселки по Волге и во многих других местах
Европейской России доселе своей примитивностью, отсутствием простейших
житейских удобств производят, особенно на путешественника с Запада, впечатление временных, случайных стоянок кочевников, не нынче-завтра собирающихся бросить свои едва насиженные места, чтобы передвинуться на новые. В
этом сказались продолжительная переселенческая бродячесть прежних времен
и хронические пожары – обстоятельства, которые из поколения в поколение
воспитывали пренебрежительное равнодушие к домашнему благоустройству, к
удобствам в житейской обстановке.
Угрожающие явления
Рассматривая влияние природы на человека, надобно видеть и действие
человека на природу: в этом действии также обнаруживаются некоторые особенности последней. Культурная обработка природы человеком для удовлетворения его потребностей имеет свои пределы и требует известной осмотрительности: увеличивая и регулируя энергию физических сил, нельзя истощать их и
выводить из равновесия, нарушая их естественное соотношение. Иначе природа
станет в противоречие сама с собой и будет противодействовать видам человека, одной рукой разрушая то, что создала другой, и географические условия,
сами по себе благоприятные для культуры, при неосмотрительном с ними обращении могут превратиться в помехи народному благосостоянию.
Природа нашей страны при видимой простоте и однообразии отличается
недостатком устойчивости: ее сравнительно легко вывести из равновесия. Человеку трудно уничтожить источники питания горных рек в Западной Европе;
но в России стоит только оголить или осушить верховья реки и ее верхних притоков, и река обмелеет. В чернозёмных и песчанистых местах России есть два
явления, которые, будучи вполне или отчасти продуктами культуры, точнее говоря, человеческой непредусмотрительности, стали как бы географическими
особенностями нашей страны, постоянными физическими её бедствиями: это
овраги и летучие пески. Рыхлая почва, с которой распашка сдёрнула скрепляв-
63
ший её дерновый покров, легко размывается скатывающимися с возвышений
дождевыми и снеговыми ручьями, и образуются овраги, идущие в самых разносторонних направлениях. Уже самые старые поземельные описи, до нас дошедшие, указывают на обилие таких оврагов и отвершков. Теперь они образуют обширную и запутанную сеть, которая все более расширяется и усложняется, отнимая у хлебопашества в сложности огромную площадь земледельческой
почвы. На юге овраги особенно многочисленны именно в обработанной части
степи, в губерниях Волынской, Подольской, Бессарабской, Херсонской, Екатеринославской и в Области Войска Донского. Причиняя великий вред сельскому
хозяйству сами по себе, своею многочисленностью, овраги влекут за собой еще
новое бедствие: составляя как бы систему естественного дренажа и ускоряя
сток осадков с окрестных полей, они вытягивают влагу из почвы прилегающих
к ним местностей, не дают времени этой почве пропитаться снеговой и дождевой водой и таким образом вместе с оскудением лесов содействуют понижению
уровня почвенных вод, которое всё выразительнее сказывается в учащающихся
засухах. Летучие пески, значительными полосами прорезывающие чернозёмную Россию, не менее бедственны. Переносясь на далекие расстояния, они засыпают дороги, пруды, озёра, засоряют реки, уничтожают урожай, целые имения превращают в пустыни. Площадь их в Европейской России исчисляют в 2,5
миллиона десятин с лишком, и эта площадь, по сделанным наблюдениям, ежегодно расширяется на один процент, т. е. приблизительно на 25 тысяч десятин.
Пески постепенно засыпают чернозём, подготовляя Южной России со временем участь Туркестана. Этому процессу помогает пасущийся в степях скот: он
своими копытами разрывает верхний твёрдый слой песка, а ветер выдувает из
него скрепляющие его органические вещества, и песок становится летучим. С
этим бедствием борются разнообразными и дорогими мерами, изгородями,
плетнями, насаждениями. В последние годы министерство земледелия повело
систематическое укрепление песков посадками древесных и кустарных растений и в пять лет (1898–1902) укрепило более 30 тысяч десятин песков. Эти
цифры убедительно говорят о трудности и медленности борьбы с песками.
Быт Славян восточных
Племена. Мифология. Семейные отношения. В продолжение VII
и VIII веков восточная ветвь Славян, сосредоточившаяся на северо-восточных
склонах Карпат, отливала мало-помалу на северо-восток и восток. На новых
местах жительства быт переселенцев изменился во многом.
На Карпатах эти Славяне, по-видимому, жили еще первобытными родо-
выми союзами. Черты такого быта мелькают в неясных и скудных византийских известиях о Славянах VI и начала VII века. По этим известиям, Славяне
управлялись царьками и филархами, т. е. племенными князьками и родовыми
старейшинами, и имели обычай собираться для совещания об общих делах.
Трудно представить себе общественный быт восточных Славян в эпоху их расселения по Русской равнине. Наша древняя Повесть о начале Русской земли,
описывая расселение восточных Славян, пересчитывает племена, на которые
64
они делились, указывая, где поселилось каждое. Так, на западном берегу Среднего Днепра поселилось племя Поляне, к северо-западу от них, в дремучих лесах по южным притокам Припети, – поселились Древляне; к западу от них, по
Западному Бугу, – Волыняне или Дулебы; против Полян, на восточном берегу
Днепра, по Десне и Суле, жили Северяне; в соседстве с ними, по притоку Днепра Сожу, сидели Радимичи, а к востоку от них, по верхней Оке – Вятичи;
на верховьях трех рек – Днепра, Западной Двины и Волги, обитали Кривичи;
к юго-западу от них, в болотистой и лесистой стране между Припетью
и Западной Двиной, – Дреговичи; к северу от них, по Западной Двине, поселилась ветвь Кривичей Полочане, а к северу от Кривичей, у озера Ильменя и далее
по реке Волхову, обитали Славяне новгородские. Но трудно решить, что такое
были эти племена, плотные ли политические союзы или простая географическая группа населения, ничем не связанные политически. По-видимому, в эпоху
расселения родовые союзы остались господствующей формой быта восточных
славян, как изображает его Повесть о начале Руси, замечая: «живяху кождо с
своим родом и на своих местах, владеюще кождо родом своим». Однако легко
понять, что расселение должно было разбивать и эти союзы. Родовой союз
держится крепко, пока родичи живут вместе, но колонизация разрушала совместную жизнь родичей. Родовой союз держался на двух опорах: на власти родового старшины и на нераздельности родового имущества. Родовой культ, почитание предков скрепляли обе эти опоры. Но восточные Славяне расселялись
по равнине разбросанными дворами. На такой порядок расселения указывает
византийский писатель VI века Прокопий, говоря, что Славяне жили в плохих
разбросанных хижинах и часто переселялись. Власть старшины не могла с одинаковой силой простираться на все родственные дворы, разбросанные на обширном пространстве среди лесов и болот. Место родовладыки в каждом дворе
должен был занять домовладыка, хозяин двора, глава семейства. В то же время
характер лесного и земледельческого хозяйства, завязавшегося в Поднепровье,
разрушал мысль о нераздельности родового имущества. Лес приспособлялся к
промыслам усилиями отдельных дворов, поле расчищалось трудом отдельных
семейств; такие лесные и полевые участки рано должны были получить значение частного семейного имущества. Родичи могли помнить свое кровное родство, могли чтить общего родового деда, хранить родовые обычаи и предания;
но в области права, в практических житейских отношениях связь между родичами расстраивалась все более. Это разрушение родовых союзов, распадение их
на дворы или сложные семьи оставило по себе след в одной черте нашей мифологии.
В сохраненных позднейшими памятниками скудных чертах мифологии
восточных Славян можно различить два рода верований. Одни из этих верований можно признать остатками почитания видимой природы. В русских памятниках уцелели следы поклонения небу под именем Сварога, солнцу под именами Дажбога, Хорса, Велеса, грому и молнии под именем Перуна, богу ветров
Стрибогу, огню и другим силам и явлениям природы. Дажбог и божество огня
65
считались сыновьями Сварога, звались Сварожичами. Таким образом, на русском Олимпе различались поколения богов – знак, что в народной памяти сохранились еще моменты мифологического процесса; но теперь трудно дать
хронологическое определение этим моментам. Уже в VI в., по свидетельству
Прокопия, Славяне признавали повелителем вселенной одного бога громовержца, т. е. Перуна. По нашей начальной летописи Перун является главным
божеством русских Славян рядом с Велесом, который характеризуется названием «скотьего бога» в смысле покровителя стад. Общественное богослужение
еще не установилось, и даже в последние времена язычества видим только слабые его зачатки. Ни храмов, ни сословия жрецов не заметно; на открытых местах ставились изображения богов, пред которыми совершались некоторые обряды и приносились требы, т. е. жертва.
Так, в Киеве на холме стоял идол Перуна, пред которым Игорь в 945 году
приносил клятву в соблюдении заключенного с Греками договора. Владимир,
утвердившись в Киеве в 980 году, поставил здесь на холме идолы Перуна, Хорса, Дажбога, Стрибога и других богов, которым князь и народ приносили жертвы, даже человеческие. По-видимому, большее развитие получил и крепче держался другой ряд верований – культ предков. В старинных памятниках средоточием этого культа является со значением охранителя родичей род с его ро-
жаницами, т. е. дед с бабушками – намек на некогда господствовавшее между
Славянами многоженство. Тот же обоготворенный предок чествовался под
именем чура, в церковно-славянской форме щура; эта форма доселе уцелела в
сложном слове прощур. Значение этого деда-родоначальника, как охранителя
родичей, доселе сохранилось в заклинании: чур меня, т. е. храни меня дед. Но в
народных преданиях и поверьях этот чур-дед, хранитель рода, является еще под
именем дедушки домового, т. е. охранителя не целого рода, а отдельного двора.
Таким образом, не колебля народных верований и преданий, связанных с первобытным родовым союзом, расселение должно было разрушать юридическую
связь рода, заменяя родство соседством.
Это юридическое разрушение родового союза делало возможным взаим-
ное сближение родов, одним из средств которого служил брак. Наша древняя
летопись указывает на ход этого сближения: описывая языческий быт Радимичей, Вятичей и других племен, она говорит об игрищах между селами, т. е. религиозных празднествах, на которых жители сел похищали, «умыкали» себе
жен по уговору с ними. Эти села – родственные поселки, разросшиеся из отдельных дворов, какими расселялись восточные Славяне. На играх между селами похищали невест из чужих сел, т. е. родов, которые не уступали их добровольно при недостатке невест вследствие господствовавшего тогда многоженства. Вражда между родами, вызывавшаяся умычкою чужеродных невест,
устранялась веном, выкупом невесты у ее родственников. С течением времени
вено превратилось в продажу невесты жениху ее родственниками по взаимному
соглашению, без умычки, которая заменилась обрядом хождения зятя по неве-
сту. Дальнейший момент сближения родов летопись отметила у Полян,
66
уже вышедших, по ее изображению, из дикого состояния, в каком оставались
другие племена. Она замечает, что у Полян «не хожаше зять (жених)
по невесту, но привожаху вечер (приводили ее вечером), а заутра приношаху,
что на ней вдадуче (что за нее платили)». Таким образом, хождение жениха по
невесту, заменившее насильственный акт умычки невесты, в свою очередь,
сменилось обрядом привода невесты к жениху, почему законная жена в языческой Руси называлась водимою. Важно то, что родственники жениха и невесты
становились свояками, своими людьми друг для друга. Таким образом, брачный
союз уже в языческую пору роднил чуждые друг другу роды. Это указывает на
раннее ослабление родового союза у русских Славян. В первичном, нетронутом
своем составе род представлял замкнутый союз, недоступный для чужаков: невеста из чужого рода порывала родственную связь с своими кровными родичами, но не роднила их с родней своего жениха.
Ключевский В. О. о роли природы в формировании
психологии великоросса
[отрывок]
(Источник: Ключевскій В. Курсъ Русской исторіи. Ч. I: [Лекціи I–XX]. –
Изданіе 3-е. – М.: Типографія Г. Лисснера и Д. Совко, 1908. – С. 361–391)
Народные приметы великоросса своенравны, как своенравна отразив-
шаяся в них природа Великороссии. Она часто смеется над самыми осторожными расчётами великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые
скромные его ожидания, и, привыкнув к этим обманам, расчётливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадёжное и
нерасчётливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось. В одном уверен великоросс – что надобно дорожить ясным летним
рабочим днём, что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и что короткое великорусское лето умеет ещё укорачиваться
безвременным нежданным ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать, чтобы сделать много в короткое время и
впору убраться с поля, а затем оставаться без дела осень и зиму. Так великоросс
приучался к чрезмерному кратковременному напряжению своих сил, привыкал
работать скоро, лихорадочно и споро, а потом отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ в Европе не способен к
такому напряжению труда на короткое время, какое может развить великоросс;
но и нигде в Европе, кажется, не найдём такой непривычки к ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же Великороссии.
С другой стороны, свойствами края определился порядок расселения ве-
ликороссов. Жизнь удалёнными друг от друга, уединёнными деревнями при
недостатке общения, естественно, не могла приучать великоросса действовать
67
большими союзами, дружными массами. Великоросс работал не на открытом
поле, на глазах у всех, подобно обитателю южной Руси: он боролся с природой
в одиночку, в глуши леса с топором в руке. То была молчаливая чёрная работа
над внешней природой, над лесом или диким полем, а не над собой и обществом, не над своими чувствами и отношениями к людям. Потому великоросс
лучше работает один, когда на него никто не смотрит, и с трудом привыкает к
дружному действию общими силами. Он вообще замкнут и осторожен, даже
робок, вечно себе на уме, необщителен, лучше сам с собой, чем на людях, лучше в начале дела, когда ещё не уверен в себе и в успехе, и хуже в конце, когда
уже добьётся некоторого успеха и привлечёт внимание: неуверенность в себе
возбуждает его силы, а успех роняет их. Ему легче одолеть препятствие, опасность, неудачу, чем с тактом и достоинством выдержать успех; легче сделать
великое, чем освоиться с мыслью о своём величии. Он принадлежит к тому типу умных людей, которые глупеют от признания своего ума. Словом, великоросс лучше великорусского общества.
Должно быть, каждому народу от природы положено воспринимать из
окружающего мира, как и из переживаемых судеб, и претворять в свой характер
не всякие, а только известные впечатления, и отсюда происходит разнообразие
национальных складов, или типов, подобно тому как неодинаковая световая
восприимчивость производит разнообразие цветов. Сообразно с этим и народ
смотрит на окружающее и переживаемое под известным углом, отражает то и
другое в своём сознании с известным преломлением. Природа страны, наверное, не без участия в степени и направлении этого преломления. Невозможность рассчитать наперёд, заранее сообразить план действий и прямо идти к
намеченной цели заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его
мышления. Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться
назад, чем заглядывать вперёд. В борьбе с нежданными метелями и оттепелями,
с непредвиденными августовскими морозами и январской слякотью он стал
больше осмотрителен, чем предусмотрителен, выучился больше замечать следствия, чем ставить цели, воспитал в себе умение подводить итоги насчёт искусства составлять сметы. Это умение и есть то, что мы называем задним умом.
Поговорка русский человек задним умом крепок вполне принадлежит велико-
россу. Но задний ум не то же, что задняя мысль.
Своей привычкой колебаться и лавировать между неровностями пути и
случайностями жизни великоросс часто производит впечатление непрямоты,
неискренности. Великоросс часто думает надвое, и это кажется двоедушием.
Он всегда идет к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идёт,
оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. Ведь лбом стены не прошибешь, и только вороны прямо летают,
говорят великорусские пословицы. Природа и судьба вели великоросса так, что
приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Великоросс
мыслит и действует, как ходит. Кажется, что можно придумать кривее и изви-
68
листее великорусского просёлка? Точно змея проползла. А попробуйте пройти
прямее: только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу. Так сказалось действие природы Великороссии на хозяйственном быте и племенном характере великоросса.
Аксаков К. С. о древнем быте славян вообще и русских в особенности
[отрывки]
(Источник: Аксаков, К. С. О древнем быте славян вообще и русских
в особенности на основании обычаев, преданий, поверий и песен //
Аксаков К. С. Сочинения исторические. – Т. 1. – М.: Унив. тип., 1889)
Первое, что составляет особенность народа, что дает ему оценку нрав-
ственную, – это его религиозные верования...
...На основании всех исторических известий и теперь сохранившихся па-
мятников древности мы видим, что языческие верования не были одинаковы у
славян. У славян западных видим мы определенных богов, богослужение, жрецов, и идолы, и храмы; следовательно – язычество, являющееся определенным,
ясным и даже грубым идолопоклонством, быть может, под влиянием чуждых
народов, с которыми они были в соприкосновении. Таковы прибалтийские славяне и проч. Но у русских славян мы ничего подобного не видим; не видим положительно ни жрецов, ни храмов, не видим ни идолов, ни даже богов. Правда,
Нестор упоминает о богах и кумирах; но слова его объясняются как нельзя яснее. Он упоминает о Перуне, стоявшем на холме в Киеве – при Игоре, следовательно, в то время, когда еще Русь не слилась с славянами, когда древляне говорили: «ее князя убихом Русскаго», – очевидно, себя русскими не называя; когда и сам Нестор говорит: «Поляне, яже ныне зовомая Русь».
Как же упоминается о Перуне? О Перуне упоминает Нестор, говоря, что
князь и поганая языческая Русь клялись перед Перуном, что христианская Русь
присягала в церкви Св. Ильи, ибо, прибавляет он, «многие варяги были христиане». Здесь, очевидно, под именем Руси разумеет Нестор не народ киевский, но
дружину князя, и выражение «Русь» то сближается с народом, то отдаляется.
Нестор повторяет несколько раз, что народ – славяне и что теперь только они
(славяне) зовутся Русью. Итак, поклонялись Перуну князь и дружина его; идолопоклонство – это была вера князя и дружины, перенесенная ими из стран поморских, вероятно, от тамошних славян. В доказательство, что это не была вера
народа, можем привести и то, что, кроме Киева, мы не знаем о кумирах; в Новгороде, оставленном князьями, их кумиров очевидно не было, пока Владимир,
движимый языческою ревностию (из чего, как глубоко Заметил Ломоносов,
уже можно было видеть, как из рвения к идолопоклонству Владимир придет к
христианству), не послал поставить кумира в город, где он сидел князем.
‹...›
Чему же верил русской народ до христианства?
69
Он не имел идолов, но он не имел и богов; все эти семь богов встречают-
ся только у Нестора, и из рассказа его видно, кем и как они вводились; из рассказа же его видно, что это не были боги народа. Вспомним, что он говорит о
язычестве племен славянских до Рюрика, но тут не говорит он ни об идолах, ни
о богах даже: он говорит об обычаях, об игрищах, на которые сходились, об
умычке невест, и только. Это обычаи, и теперь еще соблюдающиеся, потерявшие мгновенно свой языческий смысл и обратившиеся частию в суеверия
народные и большею частию сохранившие только одну сторону игр и вообще
общественной жизни.
В подтверждение Нестору может служить Устав Св. Владимира, где го-
ворится об обрядах, но не поименованы не только идолы, но ни один бог; а это
бы, конечно, было, если б в народе были боги. Позднее укоры духовенства
устремлялись на игрища, между прочим на качели; правда, встречаются в позднейших духовных сочинениях имена богов языческих, но вспомним, что тут же
именуются иногда и Марс, и Афродита, а им, конечно, не верил народ. В наших
песнях и обрядах нет имени ни одного бога, ни малейшего о том свидетельства.
Итак, опять: чему же верил русской народ до христианства?
Его вера была неопределенна и неясна, как и должна быть у того, кто еще
не озарен истиной, но кому недоступна, для кого невозможна ложь утвержденная, определенная, давшая себе образ и самостоятельность.
Русской народ, конечно, признавал невидимого высшего Бога, не опреде-
ляя его и не зная; с другой стороны, лицом к лицу с жизнию земною, с ее таинствами природы и человеческой судьбы, он слышал эти таинства, и вера его
была постоянное признание этих таинств, постоянное освящение жизни в ее
разных великих проявлениях, постоянное возведение случайностей преходящей
минуты к чему-то высшему. Отсюда эти игрища, на которых торжествовался
брак, отсюда тризны, отсюда и гаданья. Ни жрецов, ни богослужения не было,
но были таинственные обряды, и дева в глазах русского славянина была чистое
и высшее существо, что показывает самое ее имя; можно достоверно предполжить, что девы по этому самому были гадательницы и совершали гаданья
(предсказанья); для этого стоит припомнить дев <нрзб.> песню «гадай, гадай,
девица», – наконец, наши подблюдные песни. Славянской русской народ лелеял деву. Это ясно надеемся увидеть из рассматривания наших песен и обрядов,
что до сих пор так живо при народных свадьбах.
Веря в таинства природы, во всем видя высший смысл, славянин верил в
духов; но еще сильнее и общее, еще чаще верил он в освящение всякого события. Так, масленицу, семик и другие празднества он возводил в существа фантастические, выражая тем общий смысл их; это не был определенный антропоморфизм, это было, скорее, поэтическое олицетворение смысла вещи: существа
эти не жили где-то постоянно, не были; это были, скорее, видения, подымавшиеся и исчезавшие, но присутствие их и возможность явления слышались постоянно, ибо постоянно признавался общий смысл вещи; таковы коляда и семик,
Священное значение девы - diva.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]