Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Этнопедагогика и народная культура. Хрестоматия учебное пособие
.pdf
царя Митридата – против всех и вся. Эти успехи и изобилие, связанное с ними,
привели к тому, что субпассионарии, приходя из походов, уже не возвращались
к крестьянскому труду на своих участках, а наоборот, пропивали их и шли в город требовать, чтобы их там обеспечивали. Они не хотели жить в деревнях. Это
явление довольно понятное, но тем не менее противоестественное.
Попытка братьев Гракхов повернуть ход истории вспять и посадить этих
обедневших крестьян на участки не имела никакого успеха, потому что для этого надо было отобрать землю у богатых, но богатые протестовали - они эту
землю купили, а бедные никак не поддерживали своих защитников, своих трибунов, оставили их на полное уничтожение. И тут вмешался в дела административный гений вождя партии демократов Кая Мария.
Демократы в Риме отличались от аристократов только тем, что демокра-
тическая партия была партией богатых – денежных мешков, так называемых
«всадников», у которых были средства, чтобы купить лошадь, и даже не одну, а
аристократическая партия базировалась на еще не разорившихся крестьянах и
сенате. Обе партии были, конечно, рабовладельческие. Марий увидел, что легионеры, не желающие работать на своих участках и требующие бесплатный
хлеб, могут быть использованы в качестве военной силы. Он предложил нанимать их в армию с уплатой им пайка и небольшого жалованья. Таким образом
народное ополчение превращалось в армию наемных солдат. Поскольку соответствующий закон был принят сенатом и деваться было некуда, субпассионарии охотно пошли на это дело, так как на свое вооружение у них средств не было, а воевать они привыкли. Благодаря реформе армия быстро стала постоянной
и даже наследственной.
Почему наследственной? Дело в том, что нанимали легионера лет на два-
дцать, а часто он оставался там до конца жизни, если его не убивали. Обучали
этого легионера военному искусству целые дни – это были спортивные упражнения с утра до вечера. Но поскольку он был обречен на то, чтобы всю жизнь
служить и всю жизнь заниматься военным делом, то он, естественно, требовал
себе и некоторых жизненных удобств. Интендантская служба была поставлена
в Риме очень плохо, и ее довольно быстро перевели, как мы сказали бы сейчас,
на общественные начала: пустили туда женщин-маркитанток, которые солдатам продавали все, что им было нужно, за соответственную часть добычи.
Естественно, маркитантки беременели. Маркитантки иногда не знали, кто был
отцом младенца, а иногда знали, тогда они назывались гетерами, т. е. боевыми
подругами. Эти подруги рожали детей, дети считались детьми полка и воспитывались в воинских традициях уже с младенчества, с колыбели и поступали в когорты соответствующих легионов. И таким образом за 200 лет – со II в. до н. э. к
концу I в. н. э. создалась особая прослойка в римском населении – легионеры.
Как определить их классовую сущность? Сложно! Они, конечно, принад-
лежали к господствующему классу, потому что поддерживали существующий
порядок, но назвать их рабовладельцами довольно трудно – никаких рабов у
них не было. Служили они всю жизнь, иногда, если удавалось дожить, выходи-
31
ли «на пенсию» с минимальным обеспечением. Если им удавалось что-то сберечь и сэкономить от своей добычи, тогда у них были деньги, чтобы дотянуть
жизнь, а так вообще большая часть их погибала: войны же шли постоянно,
кроме этого, сами они имущества никакого не имели. Таким образом, солдаты
образовали самостоятельный субэтнос, значение коего росло с каждым годом, а
стереотип поведения изменялся в соответствии с условиями пожизненной военной службы.
ЭТНИЧЕСКАЯ РЕГЕНЕРАЦИЯ КАК ПРИНЦИП
Итак, мы рассмотрели все известные в этнической истории фазы этноге-
неза. Но нельзя считать изложение вопроса законченным, если мы не упомянем
еще об одном специфическом свойстве этнического процесса – способности к
регенерации.
Суть этнической регенерации – это частичное восстановление этнической
структуры, наступающее после периода деструкции. Какой характер носит регенерация в зависимости от фазы этногенеза?
В фазе подъема регенерация на уровне этноса не наблюдается, поскольку
пассионарность довольно устойчиво растет, что ведет к усложнению структуры
этноса.
В акматической фазе уже есть, что восстанавливать, поскольку эта фаза
подрывает политическую мощь этноса, его хозяйство, даже часто бывает связана с повышенным уничтожением собственных сограждан, когда они начинают
бороться друг с другом.
Принцип «будь самим собой» – это принцип обоюдоострый, и если один
сам по себе и другой сам по себе, то они мешают друг другу и в лучшем случае
толкают друг друга локтями, в худшем – шпагами, а в еще худшем – пускают в
ход тяжелую артиллерию. И тогда в эти критические моменты оказывается, что
ради самосохранения следует восстановить старый принцип подъема – «будь
тем, кем ты должен быть». Тогда все устанавливается, приходит на круги своя.
Этнос создает социально-политическую и государственную систему, при которой он существует, и возвращается опять, естественно, к акматической фазе,
т. е. опять к взаимоистреблению, но уже через некоторое время, когда условия
станут более благоприятными и не столь трагичными.
Яркой иллюстрацией такого рода регенерации является восстановление
России после Смутного времени. К началу XVII столетия высокий уровень пассионарного напряжения привел к крайне сильному кризису, поставившему под
сомнение сам факт существования огромной страны. Только усилиями ополчения, руководимого нижегородским купцом Мининым и обедневшим князем
Пожарским, был водворен хоть какой-то порядок и провозглашен царем юный
Михаил Романов, на простых санях привезенный в Москву. Однако уже при
Алексее Михайловиче были восстановлены засечные линии против татар, присоединена Украина, шел процесс крестьянской колонизации по Оке и Волге. Но
продолжалось это недолго – растущая пассионарность вновь заявила о себе
страстями раскола, кровью разинского восстания, хованщины, стрелецких бун-
32
тов и петровских казней. Пассионарный перегрев снова вступил в свои права, и
Схемы этногенеза нескольких суперэтносов
Фаза
Императивы
Перегибы
Исходное сочетание этносов и ландшафтов регионов
-
-
Пусковой момент
Подъем
-
-
Переход в акматическую фазу
Акматическая (пассионарный перегрев)
-
-
Переход в фазу надлома
Надлом
-
-
Переход в инерционную фазу
Инерционная -
-
Переход в фазу обскурации
Обскурация
-
-
Переход к гомеостазу
Гомеостаз
- Переход к мемориальной фазе
Мемориальная -
Вырождение -
снова каждый стремился быть оригинальным.
При инерционной фазе, когда идеалом является или римский Цезарь, или
идеал джентльмена, или идеал святого, или идеал богатыря, также возможна
регенерация. Возможно, что в критический момент найдутся какие-то люди,
которые опять поставят во главу угла не свой личный эгоистический интерес,
не свою шкуру, а свою страну, как они ощущают ее, свой этнос, свою традицию.
Задания к теме
1. Составьте краткий конспект по вопросу теории возраста этносов.
2. Определите, на какой фазе этногенеза находится современная Россия.
Обоснуйте свое мнение.
3. Найдите в тексте и впишите лозунги каждой фазы этногенеза в столбец
«Императивы».
33
Глава 3. «Русская идея» как историческое своеобразие и особое призвание
Алексей Степанович Хомяков,
философ, публицист, основоположник
раннего славянофильства
(1804–1860)
русского народа
Хомяков А. С.: мнение иностранцев о России
[отрывки]
(Источник: журнал М. П. Погодина «Москвитянин», 1845. № 4)
В Европе стали много говорить и писать о России. Оно и неудивительно:
у нас так много говорят и пишут о Европе, что европейцам хоть из вежливости
следовало заняться Россиею. Всякий русский путешественник, возвращаясь изза границы, спрашивает у своих знакомых домоседов, читали ли они, что написал о нас лорд такой-то, маркиз такой-то, книгопродавец такой-то, доктор такой-то? Домосед, разумеется, всегда отвечает, что не читал.
– «Жаль, очень жаль, прелюбопытная книга: сколько нового, сколько ум-
ного, сколько дельного! Конечно, есть и вздор, многое преувеличено; но сколько правды! – любопытная книга».
‹...›
И сколько во всем этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в
понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чем основана такая
злость, чем мы ее заслужили? Вспомнишь, как того-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого, порабощенного, мы подняли, укрепили; как третьего,
победив, мы спасли от мщенья и т. д. Досада нам позволительна; но досада скоро сменяется другим, лучшим чувством – грустью истинной и сердечной. В нас
живет желание человеческого сочувствия; в нас беспрестанно говорит теплое
участие к судьбе нашей иноземной братии, к ее страданьям, так же как к ее
успехам; к ее надеждам, так же как к ее славе. И на это сочувствие, и на это
дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и
братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв –
насмешка и ругательство; всегда одно чувство – смешение страха с презрением.
Не того желал бы человек от человека.
‹...›
34
Странно, что Россия одна имеет как будто бы привилегию пробуждать
худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индоевропейская,
как и у наших западных соседей, и кожа индоевропейская (а кожа, как известно,
дело великой важности, совершенно изменяющее все нравственные отношения
людей друг с другом), и язык индоевропейский, да еще какой! Самый чистейший и чуть-чуть не индийский; а все-таки мы своим соседям не братья.
Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на
двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и
общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде перед этою самостоятельною силою, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не
могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными
они также не могут, потому что всякое просвещение и всякое духовное начало,
не вполне еще проникнутые человеческою любовью, имеют свою гордость и
свою исключительность. Поэтому полной любви и братства мы ожидать не можем, но мы могли бы и должны ожидать уважения. К несчастию, если только
справедливы рассказы о новейших отзывах европейской литературы, мы и того
не приобрели.
Нередко нас посещают путешественники, снабжающие Европу сведения-
ми о России. Кто побудет месяц, кто три, кто (хотя это очень редко) почти год,
и всякий, возвратясь, спешит нас оценить и словесно, и печатно. Иной пожил,
может быть, более года, даже и несколько годов, и, разумеется, слова такого
оценщика уже внушают бесконечное уважение и доверенность. А где же пробыл он во все это время? По всей вероятности, в каком-нибудь тесном кружке
таких же иностранцев, как он сам. Что видел? Вероятно, один какой-нибудь
приморский город, а произносит он свой приговор, как будто бы ему известна
вдоль и поперек вся наша бесконечная, вся наша разнообразная Русь.
К этому надобно еще прибавить, что почти ни один из этих европейских
писателей не знал даже русского языка, не только народного, но и литературного, и, следовательно, не имел никакой возможности оценить смысл явлений современных так, как они представляются в глазах самого народа; и тогда можно
будет судить, как жалки, как ничтожны бы были данные, на которых основываются все эти приговоры, если бы действительно они не основывались на другой данной, извиняющей отчасти опрометчивость иностранных писателей, –
именно на собственных наших показаниях о себе.
Еще прежде, чем иностранец побывает в России, он уже узнает ее по
множеству наших путешественников, которые так усердно меряют большие
дороги всей Европы с равною пользою для просвещения России вообще и для
своего просвещения в особенности. Вот первый источник сведения Европы о
России.
‹...›
Много прекрасного, много истинно человеческого скрывается в этой, по-
видимому, пустой и бесплодной потребности одного народа – поглядеть на жи-
35
тье-бытье других народов, побеседовать с ними у них самих, поприслушиваться
к их живому слову и к движению их живой мысли; но не все же хорошо в путешествиях. В иных отношениях можно сказать, что путешественник хуже домоседа.
Его существование одностороннее и носит на себе какой-то характер эго-
истического самодовольства. Он смотрит на чужую жизнь, – но живет сам по
себе, сам для себя; он проходит по обществу, но он не член общества; он двигается между народами, но не принадлежит ни к одному.
‹...›
Конечно, многие из наших путешественников заслужили похвалу и доб-
рое мнение в чужих землях; но на выражение этого доброго мнения они всегда
отвечали с добродушным сомнением, не веря сами своему успеху. Редкий, и
тот, разумеется, хуже других, принимал похвалу как должную дань и, возрастая
мгновенно в своих собственных глазах на необъятную вышину, благодарил
своих снисходительных судей с гордым смирением, которое как будто говорило: «Да, я знаю, что я человек порядочный, я вполне верю вашим словам; но
боже мой! какого стоило мне труда сделаться таким, каким вы меня видите! из
какой глубины я вырос! из какого народа я вышел!» Впрочем, эти примеры
редки; и должно сказать вообще, что русский путешественник как представитель всенародного смирения не исключает и самого себя. В этом отношении он
составляет резкую противоположность с английским путешественником, который облекает безобразие своей личной гордости в какую-то святость гордости
народной. Смирение, конечно, чувство прекрасное; но к стыду человечества
надобно признаться, что оно мало внушает уважения и что европеец, собираясь
ехать в Россию и побеседовав с нашими путешественниками, не запасается ни
малейшим чувством благоговения к той стране, которую он намерен посетить.
И вот он приехал в Россию, и вот он заговорил со всем нашим образован-
ным обществом. Принятый ласково и радушно, он стал прислушиваться к
нашим откровенным речам и услышал то же самое, что слышал за границею от
путешественников. То, что было за границею выражением невольного благоговения перед дивными памятниками других народов, является уже в России не
только как выражение невольного чувства, но и как дело утонченной вежливости.
Не хвастаться же дома! Впрочем, я очень от того далек, чтобы роптать на
нашу народную скромность. Это чувство прекрасное, благородное, высокое;
строгий суд над собою возвышает народ так же, как он возвышает человека.
Благоговение перед всем великим обличает сочувствие со всем великим и обещает великое в будущем. Избави бог от людей самодовольных и от самодовольства народного; но надобно признаться, что всякая добродетель имеет свою
крайность, в которой она становится несколько похожею на порок. Быть может,
мы впадаем иногда и в эту крайность, которая, без сомнения, лучше самохвальства, но все-таки не заслуживает похвалы и унижает нас в глазах западных
народов. Наша сила внушает зависть; собственное признание в нашем духов-
36
ном и умственном бессилии лишает нас уважения – вот объяснение всех отзывов Запада о нас.
Смирение человека, так же как и смирение народа, могут иметь два зна-
чения, совершенно противоположные. Человек или народ сознает святость и
величие закона нравственного или духовного, которому подчиняет он свое существование; но в то же время признает, что этот закон проявлен им в жизни
недостаточно или дурно; что его личные страсти и личные слабости исказили
прекрасное и святое дело. Такое смирение велико; такое признание возвышает
и укрепляет дух; такое самоосуждение внушает невольно уважение другим людям и другим народам. Но не таково смирение человека или народа, который
сознается не только в собственном бессилии, но в бессилии или неполноте
нравственного или духовного закона, лежавшего в основе его жизни. Это не
смирение, а отречение. Человек разрывает все связи со своей прошедшей жизнию, он перестает быть самим собою; а если он говорит от имени народа, то
уже тем самым он от народа отрекается.
Конечно, говорят, что какое бы ни было мнение человека, он не перестает
принадлежать земле, давшей ему бытие. Русского, что бы он ни делал, как бы
ни прикидывался иностранцем, узнают всегда.
Как? По выдавшимся слегка скулам, по неопределенной форме носа, по
рисунку и цвету глаз? Это признаки породы, а не народа. По невольной особенности мысли? По невольной резкости или мягкости поступков? По обороту речей? И это не народность. [Это только звенья, обломки разорванной исторической цепи, на которую ропщет гордый произвол, да скинуть не может]. Это тоже признаки породы, хотя в другом смысле, породы исторической, а не чисто
физической; ибо органы человеческие развиваются, вероятно, столько же под
влиянием истории, сколько под грубо вещественными влияниями климата или
пищи. Принадлежать народу – значит, с полною и разумною волею сознавать и
любить нравственный и духовный закон, проявлявшийся (хотя, разумеется, не
сполна) в его историческом развитии.
Неуважение к этому закону унижает неизбежно народ в глазах других
народов. Нам случается впадать в эту крайность; но в то же время ошибка наша
простительна: это не грех злой воли, а грех неведения.
Мы России не знаем.
Человеку трудно узнать самого себя. Даже в физическом отношении че-
ловек без зеркала лица своего не узнает, а умственного зеркала, где бы отразилась его духовная и нравственная физиономия, он еще не выдумал; точно так
же трудно и народу себя узнать.
‹...›
Много веков прошло, и историческая жизнь России развилась не без сла-
вы, несмотря на тяжелые испытания и на страданья многовековые. Широко
раскинулись пределы государства, уже и тогда обширнейшего в целом мире.
Жили в ней и просвещение, и сила духа, которые одни могли так победоносно
выдерживать такие сильные удары и такую долгую борьбу; но в тревогах бое-
37
вой и треволненной жизни, в невольном отчуждении от сообщества других
народов, Россия отстала от своей западной братии в развитии вещественного
знания, в усовершенствованиях науки и искусства.
Между тем жажда знания давно уже пробудилась, и наука явилась на
призыв великого гения, изменившего судьбу государства. Отовсюду стали стекаться к нам множество ученых иностранцев со всеми разнообразными изобретениями Запада. Множество было отдано русских на выучку к этим новым учителям, и, разумеется, по русской смышлености они выучились довольно легко;
но наука еще не пустила крепких корней. В учение к иностранцам отдавались
люди, принадлежавшие к высшему и служилому сословию; другие заботы, другие привычки, наследственные и родовые, отвлекали их от поприща, на которое
они были призваны новыми государственными потребностями. В науке видели
они только обязанность свою и много-много общественную пользу. С дальних
берегов Северного океана, из рядов простых крестьян-рыбаков, вышел новый
преобразователь. Много натерпелся он в жизни своей для науки, много настрадался, но сила души его восторжествовала.
‹...›
Направление, данное нам почти за полтора столетия, продолжается и до
нашего времени. Принимая все без разбора, добродушно признавая просвещением всякое явление западного мира, всякую новую систему и новый оттенок
системы, всякую новую моду и оттенок моды, всякий плод досуга немецких
философов и французских портных, всякое изменение в мысли или в быте, мы
еще не осмелились ни разу хоть вежливо, хоть робко, хоть с полусомнением
спросить у Запада, все ли то правда, что он говорит? все ли то прекрасно, что
он делает? Ежедневно, в своем беспрестанном волнении, называет он свои
мысли ложью, заменяя старую ложь, может быть, новою, и старое безобразие,
может быть, новым, и при всякой перемене мы с ним вместе осуждаем прошедшее, хвалим настоящее и ждем от него нового приговора, чтобы снова переменить наши мысли.
‹...›
То доверчивое поклонение, с которым мы до сих пор следим за западно-
европейскою образованностию, было, разумеется, еще сильнее, еще доверчивее
в то время, когда мы еще только начинали с нею знакомиться, когда все ее величие и блеск впервые стали поражать наши глаза, когда ее слабости, ее неполнота, ее внутренняя нестройность были еще совсем недоступны нашей критике
и когда сам Запад еще не начинал (как он, очевидно, теперь начинает) сомневаться в самом себе. И теперь мы стараемся подражать, но уже подражание
наше имеет изредка кое-какие притязания на оригинальность. В первые и, так
сказать, наши ученические годы мы старались не только быть подражателями,
но обратиться в простой сколок с западного мира. Не для чего толковать о том,
удалось ли нам это или до какой степени удалось. Уже одной страсти ко всему
иноземному, уже одного ревностного желания уподобиться во всем нашим
38
иностранным образцам было достаточно, чтобы оторвать нас от своих коренных источников умственной и духовной жизни. Продолжая в глубине сердца
любить родную землю, мы уже всеми силами ума своего отрывались от ее истории и от ее духовной сущности.
Хомяков А. С.: мнение русских об иностранцах
[отрывки]
(Источник: «Московский сборник», 1846 г.)
Написанная в форме письма к приятелю статья и названием своим, и со-
держанием тесно связана с «Мнением иностранцев о России». Петербургский
приятель, к которому обращается Хомяков, А. В. Веневитинов – крупный чиновник.
Мнение Запада о России выражается в целой физиономии его литерату-
ры, а не в отдельных и никем не замечаемых явлениях. Оно выражается в громадном успехе всех тех книг, которых единственное содержание – ругательство
над Россиею, а единственное достоинство – ясно высказанная ненависть к ней;
оно выражается в тоне и в отзывах всех европейских журналов, верно отражающих общественное мнение Запада. Вспомни обо всем этом и скажи по совести: «Был ли я прав?»
‹...›
В статье моей «Мнение иностранцев об России» я отдал добросовестный
отчет в чувствах, которые Запад питает к нам. Я сказал, что это смесь страха и
ненависти, которые внушены нашею вещественною силою, с неуважением, которое внушено нашим собственным неуважением к себе.
Это горькая, но полезная истина. Nosce te ipsum (знай самого себя) –
начало премудрости. Я не винил иностранцев, их ложные суждения внушены
им нами самими; но я не винил и нас, ибо наша ошибка была плодом нашего
исторического развития. Пора признаться, пора и одуматься.
‹...›
Поверхностный взгляд на наше просвещение и на то общество, в котором
оно заключено, очень обманчив. Познания, по-видимому, так разнообразны и
обширны, умственные способности так развиты, ясность и быстрота понятий
доведены до такой высокой степени, что изумишься поневоле. Чего бы, кажется, не ожидать от такого остроумия, от такого мысленного богатства? Каких великих открытий в науке, каких чудных приложений в жизни, каких быстрых
шагов вперед для целой массы народа и для всего человечества? А что же выходит на поверку? Все эти познания, вся эта умственная живость остаются без
плода. Я не говорю уже, что они бесплодны до сих пор для человечества, бесплодны для народа, которому они совершенно чужды, но они остались бес-
39
плодны для самой науки. В этом мы можем и должны сознаться со смиренным
убеждением.
‹...›
При нашей ученической зависимости от западного мира мы только и мо-
жем позволить себе поверхностную поверку его частных выводов и никогда не
можем осмелиться подвергнуть строгому допросу общие начала или основы его
систем. Я уже сказал это в отношении к философии, к политической экономии
и к статистике, показал подробнее в отношении к праву и мог бы показать еще
с большею подробностию в отношении к наукам историческим, которые, по
общему мнению, особенно процветают в наш век, но которые действительно
находятся в состоянии жалкого бессилия и едва заслуживают имя науки.
‹...›
Положение наше в отношении к истории было особенно выгодно. Воз-
зрение историка на прошедшую судьбу и жизнь человечества зависит по необходимости от самой жизни народа или общества народов, которому он принадлежит; по этому самому некоторая односторонность в понятиях и суждениях
исторических неизбежна, как следствие односторонности, принадлежащей всякому народу или всякому обществу народов. Сделанное одним пополняется и
усовершенствуется другими народами по мере их вступления на поприще деятельности в науках и просвещении. Это пополнение трудов наших европейских
братий было нашим делом и нашею обязанностию.
‹...›
Тяжело налегло на нас просвещение или, лучше сказать, знание (ибо про-
свещение имеет высшее значение), которое приняли мы извне. Много подавлено под ним (разумеется, подавлено на время) семян истинного просвещения,
добра и жизни. Это выражается всего яснее скудостию и бесхарактерностию
искусства в таком народе, который дал столько прекрасных задатков искусству
еще в те эпохи, когда бурная жизнь общества, вечно потрясаемого иноземною
грозою, не позволяла полного и самобытного развития. Бесспорно, наш век не
есть век художества. Художник (я говорю о художнике слова так же, как о художнике формы и звука) занимает весьма низкую ступень в современном движении общественной мысли. Истинная в своем начале, ложная в своем приложении, односторонне высказанная и дурно понятая система германских критиков о свободе искусства приносит довольно жалкие плоды. Рабство перед авторитетами и перед условными формами красоты заменилось другим рабством.
Художник обратился в актера художеств.
‹...›
Оценка нашего просвещения, мною теперь выказываемая, сделана уже
весьма многими и ясна для всех, хотя, может быть, еще не все отдали себе ясный отчет в ней. Такое внутреннее сознание необходимо должно сопровож-
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]