Эстетическая рациональность и новое мифологическое мышление

неустойчивость. Ибо хуже всего, когда приходится самому придумывать мотивации для поступков, люб­ви, покупок. Человек при этом сталкивается с тем, что он сам себя плохо знает, не существует как пол­ноценный субъект, обманывает себя и испытывает страх. Если вещь не снимает это чувство вины от не­знания, чего ты хочешь и кто ты такой, то она будет сочтена некачественной. Если же вещь меня любит (а любит она меня через рекламу), то я спасен. Та­ким образом, реклама, как и вообще все “паблик ри­лейшнз”, своей огромной заботливостью облегчает нашу психическую неустойчивость, и в ответ мы ин­териоризируем эту попечительную инстанцию, эту сверхфирму, производящую не просто материаль­ные блага, но и теплоту общения; иными словами — все общество потребления как целое»

был произвольным, но человек только теперь это осознал), то Бодрийяр говорит о превращении, о действительной утрате знаком соответствия зна­чению, а образом — адекватности действительно­сти. Говорит так, как если бы такое соответствие су­ществовало прежде (хотя и уточняет, что оно могло быть утопией).

в своих позициях искусство, однако именно этого не происходит: «Как все исчезающие формы, искус­ство пытается возрасти посредством симуляции, но вскоре оно окончательно прекратит свое существо­вание, уступив место гигантскому искусственному музею искусств и разнузданной рекламе»

чением, мир превращается в симулякр. Это доста­точно пессимистическое и мрачное описание того акта, который, как мы уже пытались продемонстри­ровать, был осуществлен критическим мышлением, постепенно переходящим в стадию непрерывной самодеконструкции. Можно предположить, что именно этот мыслительный акт интерпретируется Бодрийяром на уровне соответствующей ему куль­турной практики. Если раньше мы говорили о роли деконструкции в качестве критики идеологии, то есть о своеобразной «позитивной» роли, то здесь проявляют себя более опасные ее моменты: это мышление, существующее через собственное отри­цание. Деконструктивное мышление, утверждаю­щее, что все есть знак, как и симулятивная культура, самовоспроизводятся через собственное уничтоже­ние, буквально питаются им, что делает их практи­чески неуничтожимыми.

Но в таком случае, бодрийяровская критика, сама будучи деконструктивной, проясняет нечто от­носительно себя самой. Бодрийяр — один из самых модных и читаемых западных философов последних десятилетий, его яростный протест, сменяющийся горестной апатией в отношение современной куль­туры, тотальная критика этой культуры являются одним из крайне востребованных и популярных ее продуктов. Его цитируют и на него ссылаются, при-

тические прорицания не могут не пользоваться головокружительным спросом. Чем пессимистич­нее — тем лучше, а в пределе, самым большим спро­сом, самой большой ценностью, как утверждает Бодрийяр, и тем единственным, что не обесценено бесконечным размножением, является смерть — по­следнее, что не стирается пресыщением и не пре­вращается в ходовой товар. В «Символическом обмене и смерти» Бодрийяр описывает основную кризисную черту рациональности, приведшей к со­временному симулятивному состоянию культуры, как нарушение древней практики символического обмена, уравновешивающей соотношение между жизнью и смертью. Этот обмен — свободный, игро­вой обмен дарами, свободный от утилитаристского принципа реальности. Человеческое общество рас­сматривается как по природе символическое и тем самым органично включающее в себя собственное уничтожение, смерть, в качестве готовности к сво­бодному и бесцельному отдариванию и жертвова­нию. Символический обмен структурирует в едином игровом пространстве древние мифы, ритуалы, религиозные действа, оргии и войны, составляет основу искусства, религии, всех живых культурных форм. Но эта ситуация нарушается с возрастанием капиталистического принципа реальности, раци­оналистически вытесняющего свободную игру за свои пределы и более всего страшащегося включе­ния в себя этой внутренней двойственности, диалек­тического соединения жизни и смерти. Смерть, го­ворит Бодрийяр, признается здесь чем-то чуждым, таким, о чем даже неприлично говорить, она вытес­няется, сменяясь тотальным утверждением жизни. Но, по сути, именно утверждение жизни как главной и единственной ценности с претензией на ее упро­чение в вечности, приводит к становлению безжиз-