Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетическая рациональность и новое мифологическое мышление
.pdf
Постмодернистская трансформация модерна
материализованной. Это не сущность, не идея и не
квинтэссенция истины бытия вещи: это структура
ее строения. Потому даже без воплощения она имеет некоторый чувственно воспринимаемый оттенок.
Этот поворот обращает внимание исследователей от содержания, которое должно быть выражено, к его носителю. Должно быть, немецкий
идеализм и романтизм одними из первых осуществили подобный акт обращения, но как акт диалектический, предполагающий снятие формы результирующим содержанием. Потому если у Гегеля
красота — это чувственное явление идеи, то все же,
в конечном счете, важна только идея, и форма может быть устранена, может остаться «в прошлом».
В ХХ в. ей придается новый статус: при отсутствии
возможности проникновения к сущности вещей как
таковой, мы всегда имеем дело лишь с выражением.
Без возможности прийти в непосредственный контакт друг с другом и с миром, мы всегда нуждаемся
в средстве передачи. Это средство — и помощник,
и препятствие одновременно, и носитель смысла
и его разрушитель. Это мост, который не нужен, когда нет пропасти, над которой его можно возвести.
Ориентация исследований на язык как на формальную структуру есть ориентация также и на тот, уже
отмеченный нами, разрыв в коммуникации, который впервые делает коммуникацию заметным и значимым феноменом.
Но маклюэновский тезис не останавливается
на этом. В нем говорится гораздо больше, а именно:
что сам медиум, сам посредник, сама форма является содержанием сообщения. Здесь, пожалуй, утверждается уже не неразрывность формы и содержания,
или, в, терминах Кроче, тождество «интуиции и выражения», здесь утверждается их новый, и, возможно, более фатальный разрыв. Ведь это значит, что
161
Кризис постмодерна
независимо от того, какое содержание мы хотели
выразить, и насколько преуспели в этом, независимо от того, что открыто сообщает «носитель»,
сам он, сама форма, сообщает нечто сверх и помимо того: помимо интенции, помимо воли. «Медиум
есть сообщение» значит не только: «информация
передается всегда только в какой-то форме и зависит от нее», но и: «сама форма передает нам некую
информацию». Референциальная функция медиума
вовсе не отвергается, но возникает подозрение, что
информативный смысл медиа-носителя не ограничивается референцией.
Если первый поворот можно было назвать феноменологическим, то второй является скорее
структуралистским или психоаналитическим. Так,
по Фрейду, если во сне или в рассказе мы имеем дело
с сюжетом и образами, то для психоаналитика, как
и для структурного антрополога, имеет значение не
сам этот сюжет или эти образы, но исключительно
то (причем до мельчайших деталей), как они выстроены, структура их построения, последовательности, повторения, упоминания, которая ускользает от внимания рассказчика, но бессознательно
управляет им, проявляя то, о чем он не подозревает.
Психоаналитик может вовсе не вникать в видимую
форму рассказа, создающую его формально-содержательное единство, а структурный антрополог может не вникать в сюжет древнего мифа, сразу переходя на «невидимый» уровень, где сама форма есть
сообщение — причем принципиально другое сообще-
ние, нежели то, которое, казалось бы, несли в себе
явные особенности сказанного.
Американский литературовед П. де Ман определяет это различие как напряжение между референциальной и риторической структурой текста. Но
162
Постмодернистская трансформация модерна
мы сперва обратимся к более простому случаю расхождения, связанному с самой по себе проблемой
риторики, или, уже, с проблемой фигуральной речи.
Философ-аналитик Дж. Серль в работе «Выражение
и значение» (1979) пишет: «Простейшие случаи значения — те, в которых говорящий произносит предложение и имеет в виду точно и буквально то, что
он сказал. В этих случаях говорящий намеревается
произвести определенный иллокутивный эффект
в слушателе, и намеревается произвести этот эффект, заставляя слушателя понять его намерение
произвести его, а также намеревается заставить
слушателя понять это намерение благодаря его осведомленности о правилах, которые управляют
произнесением этого предложения. Но очевидно,
не все случаи значения так просты: в намеках, инсинуациях, иронии, метафоре — это лишь несколько примеров — значение высказывания говорящего
и значение предложения расходятся различными
путями»
1
. Здесь Серль, с одной стороны, определяет
основную стратегию своего подхода к анализу значения, основанную на выявлении намерения говорящего (при возможном расхождении между этим намерением и буквальным значением предложения).
С другой стороны, он явно утверждает: при построении таких конструкций, где буквальное значение
расходится со «значением говорящего», говорящий
намеревается сказать и говорит больше, чем могло бы
1
Searle J. R. Expression and Meaning. Studies in the Theory
of Speech Acts. Cambridge univ.press. 1979. P. 30. (Пер. с англ.
наш — С.Н.). Две статьи, вошедшие в книгу Серля «Выражение и значение. Исследование теории речевых актов» были
переведены на русский язык и опубликованы в следующих
изданиях: Глава 3 «Логический статус художественного дискурса» — в журнале «Логос» (1999, №3 (13)); Глава 4. «Метафора» — в сборнике «Теория метафоры» (1990).
163
Кризис постмодерна
выразить буквальное предложение. Форма построения предложения, использующего тропы и фигуры
речи, сообщает слушателю еще что-то плюс к буквальному значению (независимо от того, входит ли
это в намерение). То есть мы должны понять как бы
сразу два смысла, один из которых не может быть
выражен в буквальном высказывании. Таким образом, форма высказывания, даже поверх буквальных
значений слов, оказывается смыслопорождающей.
Это заставляет Серля обратиться к логическому исследованию риторики и анализировать соотношение и взаимодействие между буквальным
и фигуральным значением в риторических высказываниях. Его занимает вопрос: «Почему мы употребляем метафорические высказывания вместо того,
чтобы точно и буквально сказать то, что мы имеем
1
в виду?»
. Теория речевых актов, развиваемая Серлем вслед за Дж. Остином предполагает, что в языке
есть определенные, не только «эмотивные», но формальные, поддающиеся конкретному исследованию
структуры, позволяющие «осуществлять действия
при помощи слов». Свой подход к языку Серль определяет так: если кто-то «воспринимает некоторый
звук или значок на бумаге как проявление языкового
общения (как сообщение), то один из факторов, обусловливающих такое его восприятие, заключается
в том, что он должен рассматривать этот звук или
значок как результат деятельности существа, имею-
2
щего определенные намерения»
. И в таком случае
в качестве главного требования и критерия в ходе
коммуникации для Серля выступает требование ис-
1
Серль Дж. Метафора / Пер. с англ. В.В. Туровского //
Теория метафоры. М., 1990. С. 307.
2
Серль Дж. Что такое речевой акт / Пер. с англ. И.М. Ко-
бозевой // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17.
М., 1986. С. 151.
164
Постмодернистская трансформация модерна
кренности. Расшифровывая небуквальное высказывание мы вынуждены расшифровывать намерение
говорящего, которое выражено в некой заведомо
двойственной форме, определяемой резонансом,
возникающим между буквальным и фигуральным пониманием высказывания. Серль отмечает, что ввиду
такой структуры метафоры «не поддаются перефразированию, так как, не используя метафорическое
выражение, мы не можем воспроизвести семантическое содержание, которое участвует в процессе понимания высказывания слушающим»
1
. В парафразе
мы можем воспроизвести условия истинности —
но «выразительная мощь» метафоры заключается
в том, что слушающий должен, во-первых, произвести активную работу по обнаружению намерения говорящего (то есть восприятие превращается
из пассивного в творческое), а во-вторых, достигается это не через одну семантическую идею, как
при буквальном высказывании, а сразу через две.
Сочетание двух содержаний придает большую выразительность высказыванию. Серль выстраивает
своеобразную схему расшифровки метафоры, начинающуюся с ее обнаружения и применяемую для
раскрытия подлинного намерения говорящего.
Однако если намерение говорящего и намерение предложения действительно способны расходиться, как говорит Серль, разными путями, то
всегда остается возможность не только того, что
говорящий намеревался сказать ложь, но и того,
что значение предложения превосходит намерение
говорящего, и действие, совершаемое при помощи
его слов, оказывается выходящим за рамки его интенций. Это утверждение не затрагивает проблемы
отношения сказанных слов к личным устремлениям
1
Серль Дж. Метафора. С. 340.
165
Кризис постмодерна
того, кто их произносит, поскольку намерение говорящего и намерение предложения с лингвистической точки зрения представляют собой не более
чем структурные элементы высказывания. Однако
внутрь этой структуры закрадывается двойственность, так что некоторая часть формальных элементов оказывается говорящей нечто как бы сама по
себе, безотносительно к основной логико-информативной структуре предложения.
Но еще более парадоксальную двойственность
Серль обнаруживает в структуре «художественного
дискурса» — высказываний о вымышленных объектах.
Такими высказываниями полна художественная литература, но сфера их применения не полностью совпадает со сферой искусства. В произведениях литературы
всегда есть большое количество высказываний, не содержащих в себе вымысла, но искренне сообщающих
действительную позицию автора относительно положения вещей. С другой стороны, не-художественный
дискурс также весьма часто прибегает к вымыслу. Для
Серля деление высказываний происходит по грани:
делаются ли они автором серьезно (с намерением сообщить истину о мире или же с намерением ввести
в заблуждение), — или автор не претендует на то, что
его высказывание как-либо относится к положению
дел в мире. Проблема состоит в том, что высказывания последнего рода не являются ни истинными, ни
ложными, они вообще не соотносятся с вопросом об
условиях истинности, притом что не перестают от
того быть понятными. Они нарушают все правила действия языка, и при этом свободно в нем функционируют и свободно определяются как вымысел. «Используя Витгенштейнов жаргон, — говорит Серль, — можно
сказать, что рассказывание рассказов на самом деле
166
Постмодернистская трансформация модерна
представляет собою особую языковую игру»1. Витгенштейн же неслучайно отмечал наше свободное владение языковыми играми, беспрепятственный переход
от одной к другой в процессе коммуникации. Переход
настолько привычен и свободен, что представляется
очевидным. Мы привыкли слушать сказки и читать романы и опознаем их без труда, когда с ними сталкиваемся. Однако очевидность не всегда является тем, что
упрощает решение задачи, скорее это именно то, что
более всего препятствует ему.
Серль отводит высказываниям о вымышленных
объектах, как и фигуральной речи, второе место
в процессе серьезной коммуникации. Мало того, в стиле логического позитивизма, он не признает за ними
не только равноправия, но и действия по нормальным
принципам языкового функционирования: «Эта языковая игра не полностью аналогична иллокутивным
языковым играм, но паразитирует на них»
2
. Они во
всем похожи на обычные высказывания, они могут
быть сказаны совершенно буквально, с предельной
ясностью и четкостью. Но что-то делает их не такими
как остальные высказывания языка. И это единственное «нечто», что их отличает, есть вновь всего лишь
намерение говорящего. Серль называет такие высказывания мнимыми высказываниями, которые, в отличие от серьезно делаемых заявлений, действуют
«понарошку», делаются не всерьез. Это не высказывания в полном смысле слова, а лишь «как если бы» высказывания. При письме их можно было бы выделить
курсивом или другим цветом — однако в остальном их
понимание производится, как если бы они были высказываниями обычного языка. Причем оказывается,
1
Серль Дж. Логический статус художественного дискур-
са / Пер. с англ. А.Д. Шмелева // Логос. 1999. № 3 (13). С. 40.
2
Там же. С. 40-41.
167
Кризис постмодерна
что единственная возможность для слушателя/читателя определить их именно как «мнимые» и не сделать
интерпретационной ошибки — это знание контекста,
в котором соответствующее высказывание делается.
Читая газетную статью, мы будем ожидать, что автор
говорит всерьез, между тем, читая роман, мы ожидаем, что описанные события не имеют отношения
к действительности — и никакой путаницы не возникает. Автор серьезного текста, переходя к вымыслу,
может предупредить нас об этом, чтобы не ввести
в заблуждение. Автор художественного произведения
также использует определенные риторические приемы, указывающие читателю на переход к серьезному дискурсу. Но не удивительно, что данная проблема
для Серля представляется такой острой: ведь именно в современное его рассуждениям время стали все
чаще возникать тексты и произведения, явственно
нарушающие этот конвенциональный договор. Всегда существует возможность перепутать это «выделение цветом»: перепутать контексты. Искусство ХХ в.,
а особенно искусство постмодерна все чаще стало выстраивать себя на нарушении этих соглашений. При
этом доминирующим оказался не серьезный дискурс,
соответствующий «действительности», но напротив,
дискурс, построенный по принципам «как если бы»:
любой текст может быть переведен в разряд «как если
бы» сообщения, если мы утрачиваем правила определения невымышленной, серьезной реальности.
Прекрасный пример колебания на грани между
серьезным и «как если бы» дискурсом приводит сам
Серль:
Предположим, я скажу: “Миссис Холмс никогда
не существовала, поскольку Шерлок Холмс никогда не
был женат, но миссис Ватсон существовала, поскольку
Ватсон был женат, хотя миссис Ватсон умерла вскоре
после того, как они поженились”. Является ли то, что
168
Постмодернистская трансформация модерна
я сказал истинным, или ложным, или лишенным истинного значения, или каким-то еще? <...>
В качестве утверждения о художественном произведении вышеприведенное высказывание удовлетворяет конститутивным правилам делания утверждений. Отметим, например, что я могу верифицировать
вышеприведенное утверждение, справившись в произведениях Конан-Дойла. Но не может возникать вопрос о том, способен ли Конан-Дойл верифицировать
то, что он говорит о Шерлоке Холмсе и Ватсоне, когда он пишет рассказы, так как он не делает о них никаких утверждений, а только притворяется, что делает
их. Но поскольку автор уже создал этих вымышленных персонажей, мы со своей стороны, можем делать
о них как о вымышленных персонажах истинные утверждения
1
.
Помимо колебания между типа дискурса здесь
наличествует колебание между типами объектов,
поскольку наше знание о принадлежности тех или
иных утверждений к тому или иному типу дискурса зависит от нашего знания о статусе объекта, относительно которого делается утверждение. Далее
Серль продолжает:
Точно так же, как в предложении в целом, [автор] притворяется, будто делает утверждение, в этом
отрывке [он] делает вид, что осуществляет референцию (другой речевой акт). Одно из условий успешного осуществления речевого акта референции состоит
в том, что должен существовать объект, к которому говорящий осуществляет референцию. Таким образом,
делая вид, будто [он] осуществляет референцию, [он]
делает вид, будто существует объект, к которому можно осуществлять референцию
2
.
Осуществление референции — это речевой акт,
и стало быть, во многом, внутриязыковая проблема.
С другой стороны, это речевой акт, предполагаю-
1
Там же. С. 43.
2
Там же. С. 44.
169
Кризис постмодерна
щий существование объекта, к которому осуществляется референция. Однако сам вопрос о верификации истинности референции, то есть о нашем
знании о том, существует или нет соответствующий
объект, Серлем связывается вновь с языком. В одном из интервью он объявляет: «Язык, а в особенности письменный язык, формирует знание. Он делает эмоциональную жизнь человека возможной…
Люди не рождаются со знанием о том, как жить в качестве человеческих существ. Они должны учиться
как жить в качестве человеческих существ. Большая
часть этого обучения — на самом деле, практически
все их обучение, — происходит посредством языка»
1
.
Но если наши знания и наши эмоции, наша память,
и сам человек как человек, создается языком, то каким оказывается в итоге статус на этот раз уже не
вымышленного, но реального объекта?
Возвращаясь к уже упомянутой позиции
П. де Мана, начнем с цитаты. В работе «Сопротивление теории» (1982) он говорит: «Литература — вымысел не потому, что она по каким-то соображениям
отказывается признать действительность, но потому, что не существует априорной уверенности, что
язык функционирует по принципам, тождественным или хотя бы близким к тем, что лежат в основе
действительности. Поэтому невозможна априорная
уверенность в том, что литература может дать нам
знание о чем-либо, кроме собственного языка»
1
Searle J.R. Language, Writing, Mind, and Consciousness.
Int. D.Boulton. 2004 // Children of the Code. A Social
Education Project / URL: http://www.childrenofthecode.org/
interviews/searle.htm (дата обращения — 30.07.09). (Пер.
с англ. наш — С.Н.)
2
Ман П. де. Сопротивление теории / Пер. с англ.
И.В. Кабановой // Современная литературная теория. Антология. М., 2004. С. 120.
2
. Ос-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]