Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Эстетическая рациональность и новое мифологическое мышление
.pdf
Эволюция классической эстетики
Хотя бы потому, что указывает на абсолютную свободу в их толковании. Находя в них общее, он смотрит на них как бы с некой мета-позиции, позволяющей синтезировать то, что, казалось бы, логически
почти несовместимо.
То, что, отсылая к Платону и Упанишадам, Шопенгауэр тем не менее остается в рамках радикального субъективизма и следует сложившейся линии
его развития, видно уже из слов, которыми он открывает свой «Мир как воля и представление»:
«“Мир — мое представление” — такова истина, которая имеет силу для каждого живого и познающего
существа, хотя только человек может привнести ее
в рефлексивное, абстрактное сознание; и если он
действительно это делает, у него возникает фило-
1
софское мышление»
. Мало того, субъективность
всего, что есть, более не составляет даже проблемы, принимается как нечто само собой разумеющееся, настолько, что вся человеческая мудрость
кажется ему сводящейся к этой формуле. «Помимо
представления мира нет», — говорит Шопенгауэр,
утверждая, что тем лишь суммирует издревле существовавшую мудрость об относительности вещей,
античную и восточную, которая здесь еще яснее.
«Во всех… столь различных выражениях философствующих умов узнаем мы одно и то же основное
воззрение — сознание неустойчивости, относительности всех вещей, которым приписывается в силу
этого не истинное, а лишь кажущееся бытие. Мы
же свели это свойство всех являющихся вещей, т.е.
всех объектов субъекта, к их внутреннему и общему корню. Во-первых, вещи — лишь представления;
следовательно, они обусловлены субъектом и уже
1
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. I. М.,
1993. С. 141.
101
Эстетика в контексте развития...
поэтому лишь относительны — лишь явления, а не
вещь в себе. Во-вторых, общею формою их служит
закон основания, представляющийся в различных
видах, но в сущности своей единый; он проявляется
как время, пространство, причинность, мотивация,
как основание познания»
1
.
В определении прекрасного Шопенгауэр отталкивается частично от Канта, а частично — от
Платона. У первого он берет принцип незаинтересованности эстетического суждения, у второго —
то метафизическое восхищение, которое связано
с философским познанием истины. И начинает он
с противопоставления рассудочного познания эстетическому созерцанию. Первое, а с ним и вся наука,
по Шопенгауэру, хорошо познает взаимосвязи и отношения вещей, но не выходит за пределы мира явлений. Его движущий механизм — закон основания,
главный закон мотивации, а потому, фактически,
наука бесполезна для истинного познания (о том же
говорил и Платон, считая рассуждения о природе
лишь ловкостью в наблюдении теней). Но есть вид
познания, способный постичь границы мира явлений, постичь сущность мира и вещь в себе — волю.
Причем способен он постичь ее именно потому, что
может ограничить ее действие, вырваться из-под ее
власти, посмотреть на нее как бы извне, на время
угасить в себе волю. Это постижение начинается,
по Шопенгауэру, с эстетического созерцания, как
и у Платона восхождение к истине начиналось с восхищения прекрасными телами. Предметом эстетического созерцания являются представления —
вечные чистые первообразы, созерцаемые вне
1
Шопенгауэр А. Введение в философию; Новые парали-
помены; Об интересном: Сб. Мн., 2000. С. 48-49.
102
Эволюция классической эстетики
отношений и мотивационных зависимостей, трактуемые им как тождественные платоновским идеям.
Эти представления-идеи, полагает Шопенгауэр,
есть непосредственная и потому адекватная объектность вещи в себе, в то время как отдельный предмет есть лишь косвенная ее объективация. Идея
стоит между вещью в себе и явлением, в ней нет
иной формы, кроме представления вообще, она не
замутнена законом основания. Если бы мы не были
индивидами ограниченными телом, полагает Шопенгауэр, мы бы познавали не последовательность
и множественность событий во времени, а только
чистые идеи. А в качестве индивидов мы, напротив,
не обладаем познанием иным, чем по закону основания (познаем лишь отдельные явления и их взаимосвязи). Следовательно, «если вообще возможно подняться от познания отдельных вещей к познанию
идей, то лишь благодаря происходящему в субъекте
изменению… посредством которого субъект, позна-
1
вая идею, уже не индивид»
.
Перестать быть индивидом, собой, утратить
свое Я, привязанность к своей ситуации — вот первое условие подлинного познания. Это познание
совершенно незаинтересованно — так как «интересны» только отношения. Это познание есть чистое
эстетическое созерцание.
Разум, интеллект производен от воли, рожден
ею и призван служить ей. Однако сам по себе он направлен лишь на «что» вещей, а не на их отношения
(то есть их «где», «когда», «почему»). Таким образом,
он, по существу, противоположен воле. Производя
его, воля создает свою же противоположность, через которую хочет достичь целостности и удовлет-
1
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Т. I.
С. 293.
103
Эстетика в контексте развития...
ворения, однако достигает лишь самопреодоления,
самоотрицания. Интеллект представляет собой способность к чистому созерцанию. А созерцающий
индивид уже не есть индивид, так как его индивидуальность как раз и растворяется в созерцании. Созерцающий индивид становится «чистым субъектом
познания». Он совершенно (хотя бы и временно)
освобождается от диктата воли. Происходит внезапная смена позиций: «возможный… но только
в виде исключения, переход от обычного познания
отдельных вещей к познанию идеи происходит внезапно, когда познание вырывается из служения воле
и субъект именно вследствие этого перестает быть
только индивидуальным, и есть теперь чистый, безвольный субъект познания, который уже не следит,
согласно закону основания, за отношениями, а покоится и растворяется в устойчивом созерцании
предстоящего объекта вне его связи с какими-либо
1
другими объектами»
.
Но способность к преобладанию такого способа созерцания, нарушающего естественный порядок вещей, противостоящего воле как сути мира —
это особая, редкая способность. Тот, кто обладает
ею, и есть гений. Обычный человек состоит на
две трети из воли, а на треть — из интеллекта, говорит Шопенгауэр. Гений же — напротив, на две
трети из интеллекта, и на треть из воли. И эта
разница в соотношении дает такое же различие,
2
как в химии различие между основой и кислотой
.
Гениальность — необычное свойство, нарушение,
отклонение от нормы. Гений подобен безумцу:
в нем нарушен «здравый смысл», основа которого — последовательно идущая к удовлетворению
1
Там же. С. 295.
2
Там же. Т. II. С. 410.
104
Эволюция классической эстетики
воля. Потому он неадекватно воспринимает мотивационные связи и отношения. Потому вне своей созерцательной позиции, на уровне обычной
жизни, гений может быть весьма неадекватен,
даже излишне страстен, капризен, невоздержан,
часто проявляет слабости, которые действительно приближают его к безумию. Впрочем, по Шопенгауэру, «наличие интеллекта, превосходящего обычный уровень, всегда, будучи аномалией,
1
предрасполагает к безумию»
. Но еще больше, чем
на безумца, в котором слепая воля не согласуется
с интеллектом, гений похож на ребенка. Ребенок,
еще не обретший взрослого опыта и взрослых качеств, однако в высшей степени способный к восприятию и к обучению, «взирает на мир как на нечто чуждое, как на зрелище, с чисто объективным
2
интересом»
.
Итак, гениальность, по Шопенгауэру, — следствие преобладания интеллекта над волей. Ведь
цели ставит воля, интерес определяет воля, воля
же ищет пользу. Освобожденный от воли интеллект созерцает совершенно незаинтересованно,
без какой-либо цели, безо всякой мысли о какойлибо выгоде или пользе. Бездарности бездарны
потому, что их интеллект слишком связан с волей,
что они не могут освободить свои творческие попытки от конкретных целей, их произведения
всегда слишком «личные», слишком конкретные.
Часто утверждается, что излишняя «интеллектуальность» вредит искусству, которое стихийно
и иррационально. Шопенгауэр совершенно согласен с этим: так понятая «интеллектуальность»,
а именно рациональность, надуманность — как раз
1
Там же. Т. I. С. 307.
2
Там же. Т. II. С. 425.
105
Эстетика в контексте развития...
и есть плод воли, плод конкретно поставленных
целей, выработанной концепции, которую надо
лишь проиллюстрировать, некой морали, которую надо выразить. Все это чуждо чистому субъекту познания. Чистое, безвольное созерцание, а не
познавательная научная деятельность есть основное свойство описанного им интеллекта.
Гений — основа и стержень эстетики Шопенгауэра. И в первую очередь гений созерцает — созерцает мир как таковой. Он являет собой «чистое око
мира». Далее же, как следствие, он может воспроизвести свое созерцание для других, то есть сотворить
произведение искусства. Но определенно можно
сказать: для Шопенгауэра гениальное созерцание уже
и есть создание произведения (потому, должно быть,
вновь не природа, а именно искусство составляет
предмет его эстетики).
Отстраненное, безвольное, свободное интеллектуальное созерцание отражает истину мира, его
суть. Способность к такому созерцанию Шопенгауэр считает редким умением, к достижения которого не ведут ни желание, ни труд. Но, с другой
стороны, речь идет лишь о таком умении: умении
созерцать. Речи о техническом умении не заходит.
Художественная деятельность, то есть деятельность
по формированию материи, по созданию артефакта, как таковая ему совершенно неинтересна. Он как
бы верит, что гениального созерцания вполне достаточно для гениального творчества. Нужно лишь отдаться созерцанию, раствориться в нем — и истина
сама изольет себя во всей красе.
Но тогда возникает вопрос: каким образом
это гениальное созерцание, свойственное единицам, может стать, говоря кантовским языком,
всеобще сообщаемым через посредство создания
произведений искусства? Здесь следует обратить-
106
Эволюция классической эстетики
ся к шопенгауэровскому определению красоты.
Ведь как и у Платона, представлениям достаточно
быть созерцаемыми в своей чистоте, вне зависимости от закона основания и мотивационных отношений, чтобы вызвать чувство прекрасного.
Если Кант определял эстетическое суждение как
незаинтересованное, то Шопенгауэр лишь слегка
переставляет акценты: не «прекрасное воспринимается незаинтресованно», но скорее: «то, что
воспринимается незаинтересованно — прекрасно». Эстетическое суждение рождается из незаинтересованности. Эстетический восторг есть уже
не результат «свободной игры способностей», но
возникает как следствие ощущения освобождения
от закона основания, выпадения из потока мотиваций.
«Вещи кажутся тем прекраснее, чем больше мы
1
сознаем только их и меньше самих себя»
— говорит
Шопенгауэр, выказывая удивительное для столь радикального пессимиста восхищение красотой мира.
Дурна лишь воля, слепой порыв, разрушающий
собственные произведения. Но эти произведения
сами по себе прекрасны. Это, конечно, необычная
метафизическая концепция: метафизический источник мира признается злом, при том что сам мир
восхитительно прекрасен. Но любая вещь прекрасна сама по себе, — говорит Шопенгауэр. Все вещи
прекрасны!
2
Такое восклицание кажется достойным святого или мистика, подобного Франциску Ассизскому. Однако различие весьма существенно, как и отличие от метафизического восхищения Платона.
Это отличие делает концепцию Шопенгауэра поч-
1
Там же. Т. II. С. 402.
2
Там же. Т. I. С. 323.
107
Эстетика в контексте развития...
ти пределом эстетического субъективизма. Ведь
одно дело — сказать, как христианский святой,
что все вещи прекрасны, потому, что все они несут на себе печать творения Божьего, или сказать,
как античный философ, что идеи прекрасны сами
по себе потому, что они есть истина как таковая,
и подобие им — совершенство, так как это соответствие истине мира, соответствие сущности. И совсем другое — сказать, что вещи просто прекрасны
сами по себе. То, что наполняет их восхитительной красотой — это не отсылка к какой-либо метафизической истине, а сам способ созерцания, сама
незаинтересованность, дающая нам временное освобождение от потока желаний.
Но в этом случае задача гения — отнюдь не давать правила, но скорее нарушать их. Чтобы вызвать искомое чувство в зрителе, в котором интеллект отнюдь не преобладает над волей, и потому
он не может видеть все вещи в их чистоте и отстраненности, гений должен представлять вещи
так, чтобы они были отделены от привычного
контекста, в котором они теряются за теми интересами, которые с ними связаны. Способность гения, таким образом — это способность на время,
посредством изображения, вырывать зрителя из
его обыденного мира.
Эта цель не имеет никакого отношения к форме искусства, но только к определенному взгляду,
взгляду художественного гения. И для этого взгляда, как уже было сказано, все вещи прекрасны, без
различия, поскольку все они способны выпадать
из уз мотивационной зависимости: будь то прекрасный пейзаж или простая вещь повседневного
окружения, восхитительное сочетание красок на
холсте или пустой холст. Достаточно лишь посмотреть на них глазами художника — глазами чистого
108
Эволюция классической эстетики
субъекта познания. И тогда если именно произведение искусства, создание гения, оказывается
предметом эстетического созерцания для зрителя,
то не потому, что обладает какими-то определенными формальными особенностями, но потому,
что располагает его к чистому незаинтересованному созерцанию. То есть отличие произведения
искусства будет, в конечном счете, сугубо институциональным — поскольку так повелось, что именно произведения мы воспринимаем как нечто извлеченное из мотивационных связей, а простые
вещи вокруг — как предмет исключительного интереса по законам основания. Так понятому искусству, искусству как безмерному восхищению вне
мотиваций, больше не нужна особая форма, ему
нужен лишь особый художественный взгляд. «Художник» — не в высшей степени умелый ремесленник,
но скорее образ жизни, способ познания.
Кроме того, можно предположить, что если целью искусства является освобождение зрителя от
привычных мотивационных зависимостей, то любые способы такого разрыва или, можно сказать,
шока, произведенного на зрителя, могут сослужить
ту же службу, что и изображение, а может быть даже
более эффективно. И, как можно видеть, с течением
времени именно шок, нарушение принятых правил
начинает играть в искусстве главную роль.
Но в то же самое время так понятое искусство
перестает существовать как искусство, и в первую
очередь, технически: искусству как особой художественной практике, как высокой степени мастерства нечего больше сказать там, где, для особого
взгляда, любая вещь является предметом эстетического восторга. А это значит, что гений как человек, обладающий редким умением, оказывается
также ненужным: его функция как освободителя
109
Эстетика в контексте развития...
исполняется полностью и заканчивается в тот момент, когда его художественному жесту удается вместо прекрасного изображения вещей представить
зрителю сами вещи в их шокирующей свободе и самодостаточности.
НИЦШЕ: ЭСТЕТИКА МЕЖДУ
КРИТИКОЙ И ИДЕОЛОГИЕЙ
Из изложенных мыслей Шопенгауэра, фактически,
следует то, что позже объявляет в «Рождении трагедии» Ницше: «Мир может быть оправдан лишь как
эстетический феномен». Если действительно, как
мы пытаемся показать, для новоевропейской рациональности свойствен некий особый эстетический
способ мышления, то эта знаменитая фраза представляет собой апофеоз его развития.
Ницше доводит до конца и возводит на новый,
более осознанный, более декларативный уровень
то, что содержится в шопенгауэровском эстетическом восхищении. Он обнажает основы. Буддийская
мораль сострадания и печаль философской рефлексии отступают на второй план, проявляя то первое
и главное, что представляет собой их фундамент. От
своего страстного страдания субъективность, утратившая мир как данность и замкнутая на себе, находит отдохновение лишь в одном: в чистом эстетическом восторге. Неслучайно Ницше, взяв за основу
пессимистическую концепцию Шопенгауэра, оказывается способен прийти к бесконечному оптимизму, стать противником всякой апатии и отчаяния,
противником нигилизма, и в то же время достичь
вершины нигилистической критики всех оснований и устоев. Так Хайдеггер в работах о Ницше показывает, как «европейский нигилизм» достигает
в его философии своего предела. И в то же время он
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]