Теория культуры. Философия культуры. Учебное пособие

только единства, но и единственности и, значит, избранности, отсутствие дру­гого и, следовательно, самой возможности альтернативных решений, естест­венно, приводит к идее самодостаточности и непогрешимости, питает как на дрожжах поднимающуюся гордыню, которая влечет к выходу за пределы гра­ниц, определяемых здравым смыслом и самой спецификой сосуществования с другим. Именно в этой ситуации кроется начало падения, обнаруживающего­ся, как только возникла идея строительства («сверх-строительства»), так ска­зать, и снизу и сверху. С одной стороны – снижение требовательности к себе и к своему делу, недобросовестность, неподлинность («И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести», 3), а с другой стороны – непомерные претен­зии, самоупоение, человекобожество («И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя», 4). Увидев замыслы и дела людей «единого» языка, сказал Господь: «Вот один народ и один у всех язык; и вот что начали они делать. И не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же, и смешаем там язык их, так, чтобы один не понимал речи другого» (6–7). Каков смысл этого наказания? Господь не отказался от людей и не отка­зал им в своей помощи, но, увидев, что они не готовы к подлинному единству, он нарушил то природно-эмпирическое, даром полученное единство языка­культуры, которое, будучи осознано его носителями, но, не имея для себя ни меры, ни сравнения, ведет к самодовольству, к иллюзии самодостаточности и вседозволенности и, в конечном счете, к потере нравственных критериев и самообожествления.

рону «своего» и строить маленькую вавилонскую башенку средствами своей мнимоединой культуры, изолировав ее от общих корней. Поэтому главный урок библейской истории Вавилонской башни нужно видеть в выборе куль­турно-языкового плюрализма как нового пути человека, в выдвижении идеи создания нового единства (уже не природно-эмпирического), в многообразии нового братства людей. И на этом пути самым важным стало, помня о «сво­ем», зная его и продолжая углублять эти знания и творить новые духовные ценности, понять «другого», оценить его, научить жить вместе, обмениваться «своим» и «чужим», связывать то и другое органически и естественно – без ненужной и вредной в этом деле спешки, но и не упуская благоприятных воз­можностей, потому что опоздание может оказаться роковым.

Разумеется, нет нужды идеализировать такие встречи культур и наро­дов. Естественны связи и принятие чужого, допущение того, что и оно имеет свой резон и, следовательно, свое право, но естественны и настороженность, неприятие, отталкивание, агрессивность, вражда и борьба. Но обе эти «естест­венности» различны, разной цены, потому что и за последней («злой») естест­венностью все-таки лежит признание факта наличия «чужого» в мире, трак­туемого, однако, враждебно. В этом смысле и в самом широком контексте телеологии человеческого рода на земле и формирования ноосферы, какими сложными и трагическими ни оказались бы контакты народов, языков и куль­тур, они прежде всего достижение, шаг вперед, благо. И не в последнюю оче­редь потому, что они утверждают в мире два начала, два «тела», два духа, два сознания – «свое» и «чужое» и приглашают к сравнению, к делу сравнения и вытекающим из этого сравнения деяниям, образующим тело и душу человече­ской культуры, развивающейся плюралистически в параллельных, «почти па­раллельных», пересекающихся, но все-таки – с точки зрения пространства культуры – приблизительно однонаправленных (и уж никак не противополож­но направленных) потоках.

творца и свидетельствующая о его творческих потенциях, только тогда воз­никли условия для сопоставления, сравнения. Точно так же и позже: наряду с я появляется ты, наряду со своим – чужое, почва для сравнения готова, и только теперь оно начинает творить свою непрерывную работу.

роны – на другого и на себя, на «чужого» и на «свое». И в этом случае сравне­ние терпит крах, вернее – те, кто, не умея пользоваться сравнением, искажает его внутренний положительный смысл и пытаются выстроить вавилонски­чудовищное «антисравнение», которое разъединяюще смешивает людей и рассеивает их в человечестве, как были смещены и рассеяны Господом само­влюбленные, но несчастные строители Вавилонской башни.

Здесь стоит сделать одно разъяснение, касающееся различения сопос­тавления и сравнения – операций, воспринимаемых обычно как синонимич­ные. Конечно, в повседневном узусе «сравнить» значит «сопоставить» и «со­поставить» значит «сравнить», но сферы культуры и языка настоятельно дик­туют понимать эти слова как термины, как технические обозначения основных операций при соотнесении разных культур и языков. Языкознание оказалось в этом отношении точнее других наук, и аналогии, им доставляемые, сущест­венны и для общей теории культуры. Главное различие состоит в том, что сравнение сильнее, интенсивнее сопоставления. Оно ставит «материалу» более жесткие рамки, образует более надежный и осознающий свои собственные возможности фильтр. Вместе с тем сравнение предполагает более тенденциоз­ную установку, в нем меньше абстрактной объективности; оно как бы заранее знает главное: то, что соотносится, сопоставляется, как должно быть равно, равноценно перед лицом некоего основного критерия сравнения. Связь срав­нения и культуры многообразна: они взаимно порождают друг друга, находят­ся в отношении причины и следствия, меняющихся местами. Вся культура – материал для сравнения, и любое сравнение образует факт культуры. Здесь нет возможности уточнять эту связь подробнее, но не будет ошибкой сказать, что нет культуры, которая не знала бы операции сравнения как одной из самых характерных ее особенностей, подобно тому как нет художественного текста без фигуры сравнения (самое элементарное сравнение [как, подобно...]), упо­добление, метафора, симфора, метонимия, синекдоха, гипербола, литота, про­сопопея, эпитет, антитеза и т. п. – в своей основе суть сравнения). И та сходная роль сравнения в культуре и в структуре художественного текста предполагает общую потребность в нем – сознание второго («другого») способа выражения, иного языка, формирование билингвизма культуры и художественного текста, в котором уподобляемое и уподобляющее образуют два способа выражения содержания, условно – прямой и косвенный, «свой» и «чужой», но это же сходство роли бросает луч света и на сходство в структуре парадигмы сравне­ния, выявляемой в тексте культуры и в художественном словесном тексте.