Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проза А.С. Пушкина в аксиологическом освещении. Учебное пособие
.pdf
ДНТЛУОУ„Л˜ВТНЛИ ‰ЛТНЫрТ ‚ ФУ‚ВТЪflı 1830-ı „Ó‰Ó‚
получает внятное объяснение. Поскольку силы мрака не имеют собственной, автономной от Творца власти над миром, то
они могут действовать лишь по произволению Божию. «По
сравнению с Божественным бытием активность зла иллюзорная и мнимая: диавол не имеет никакой силы там, где Бог не
позволяет ему действовать, или, иными словами, он
действует
только в тех границах, в которых ему допущено Богом. <…>
Бог абсолютно непричастен злу, однако зло находится под Его
контролем, так как именно Бог определяет границы, в которых
зло может действовать. Более того, по неисповедимым путям
Своего Промысла, в педагогических или иных целях Бог иногда пользуется злом в качестве
орудия. <…> …Будучи всецело властен как над добром, так и над злом, Бог может использовать зло для достижения добра или для избавления
людей от еще большего зла»
102
. Своеобразное отражение это-
го представления можно увидеть в трагедии Гёте «Фауст»:
прежде чем решиться на соблазнение Фауста, Мефистофель
испрашивает разрешение у Бога
103
— так, производя испыта-
ние героя, демонические силы объективно работают на благое дело. Таким же образом пушкинская старуха, принадлежа
к силам зла, независимо от своей воли исполняет, казалось
бы, чуждую для нее роль, верша суд и карая цинизм и безнравственность.
Крах пушкинского героя на самом деле обусловлен его непомерной гордыней: после двух выигрышей он совершенно
уверен в том, что сумел подчинить себе высшие силы, овладеть ими, — в этот момент он и испытывает на себе в полной
мере их противодействие. Случайно в руках Германна оказалась совсем не та карта, которую он хотел вытянуть, — здесь
Случай и предстал перед
102
Иларион (Алфеев), епископ. Таинство веры: введение в православ-
ное догматическое богословие. Изд. 4-е. — Клин: Фонд и христианская жизнь; 2005. — С. 65—66.
103
Гёте И. В. Фауст (пролог на небесах) // Гёте И. В. Стихотворения.
Страдания юного Вертера. Фауст. — М.: Олимп, 1997. — С. 165.
нами, по точному слову самого Пуш-
71
ирУБ‡ Д. л. иЫ¯НЛМ‡ ‚ ‡НТЛУОУ„Л˜ВТНУП УТ‚В˘ÂÌËË
кина, как «мощное, мгновенное орудие Провидения» [7, 144].
Вне всяких сомнений, Германн наказан не за конкретную провинность, а вследствие того, что существует Высший суд, в
который он так и не смог поверить.
Рассматривая «Пиковую даму» через сюжетную призму
волшебной сказки, Н. Н. Петрунина очень точно определяет
Германна как «ложного героя»
104
: действительно, настоящий
герой волшебной сказки, в котором воплощается светлое начало, всегда действует в соответствии с нравственными установками — в противоположность ложному герою, напрямую
связанному с темными силами. Видя в складывающихся обстоятельствах Промысел Божий, настоящий сказочный герой
не восстает, не бунтует против них, в то время как ложный герой, движимый чувством зависти к своему, как ему кажется,
более удачливому брату, охвачен стремлением «переменить
судьбу». В связи с этим нужно отметить, что в «Пиковой даме» вообще нет ни настоящего героя, ни героини: не только
Германн, но и Лиза принимает ложную систему ценностей —
это особенно заметно в эпилоге, когда бывшая
воспитанница
предстает перед читателем как замужняя дама, вполне довольная своей судьбой.
Психологический рисунок образа этой героини также отличается сложностью и неоднозначностью. Будучи, по словам
автора, «пренесчастным созданием» и «домашней мученицею» [6, 328], она все же не обладает истинным смирением:
кротко перенося свое унизительное положение, Лиза испытывает чувство подавленной
зависти к тем, кто кажется ей более
удачливым. Проявление этого можно заметить в ее характеристике, где голос автора сливается с экспрессией чувств самой
героини: «Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение и глядела кругом себя — с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем
тщеславии, не
104
Петрунина. — С. 231.
удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ива-
72
ДНТЛУОУ„Л˜ВТНЛИ ‰ЛТНЫрТ ‚ ФУ‚ВТЪflı 1830-ı „Ó‰Ó‚
новна была сто раз милее наглых и холодных невест, около
которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей
комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать и где сальная свеча темно горела в
медном шандале!» [6, 329].
Таким образом
, мотив незаслуженной удачи, выпадающей
на долю счастливчиков, любимцев Судьбы, характеризует мировосприятие не только Германна, но и Лизаветы Ивановны,
объединяя их между собой. Этот мотив (восходящий к библейской притче о Каине и Авеле) возникает у Пушкина не
впервые: мы видели его не только в поэме «Братья разбойники», но
и в «Медном всаднике», а еще раньше в «Повестях
Белкина» («Выстрел», «Метель», отчасти «Станционный
смотритель»). Через этот мотив обнаруживает себя проблема
счастья, занимающая центральное место в произведениях
Пушкина и воплощенная также в этой повести. Если само
представление о счастье ограничить, прежде всего рамками
житейского благополучия, можно уверенно констатировать:
героиня добилась столь
желаемого ею жизненного успеха. В ее
заключительном описании «знаменательна как бы вскользь
брошенная фраза: "У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница". На образ Лизаветы Ивановны ложится
тень от старой графини. Кажется, что Лизавета Ивановна, превратившись в "несносную причудницу", будет вымещать на
бедной родственнице свои прежние унижения. Во всяком случае, такое предположение не исключено»
105
. Сюжетная схема,
воплощенная в пушкинской повести, полярно противоположна волшебносказочной: если в сказке события развиваются в
направлении от нарушения гармонии — через поединок героя
с антагонистом — к восстановлению гармонии на новом витке
развития, то в «Пиковой даме» жизнь героев уже в экспозиции
характеризуется отсутствием истины, то есть настоящей гар-
105
Виноградов В. В. Стиль Пушкина. — С. 606.
73
ирУБ‡ Д. л. иЫ¯НЛМ‡ ‚ ‡НТЛУОУ„Л˜ВТНУП УТ‚В˘ÂÌËË
монии. Об этом же свидетельствует и эпиграф к первой главе,
являющий собой прямое и открытое авторское слово:
А в ненастные дни
Собирались они
Часто;
Гнули — Бог их прости! —
От пятидесяти
На сто,
И выигрывали,
И отписывали
Мелом.
Так, в ненастные дни,
Занимались они
Делом [6, 319].
Какие ценности исповедуют действующие лица «Пиковой
дамы»? Полная погруженность в житейские заботы и развлечения не отменяет их веры в наличие сверхъестественных, потусторонних сил, однако не заставляет задуматься о цели собственного земного пути. Происшествие с Германном на короткое время нарушает привычный ход этого общего бесцельного существования, затем
все возвращается в прежнее
русло: «Игра пошла своим чередом» [6, 355]. Так за «анекдотом» об одном конкретном человеке, «одержимом» своей
страстью и потерявшем из-за этого разум, возникает образ
всего человечества, погруженного в безумие.
Ц„ЛФВЪТНЛВ МУ˜Л
Повесть «Египетские ночи», создававшаяся в 1835—1836 годах и оставшаяся незавершенной, включает в себя два главных
сюжетно-
тематических плана: тему художника-творца (воплощенную в образах Чарского и импровизатора) и сюжет о Клеопатре. Линия, связанная с египетской царицей, имеет соответствия в предшествовавших опытах Пушкина, как прозаических (светские повести рубежа 20—30-х годов, оставшиеся в отрывках), так и стихотворных. Еще в октябре 1824 го-
74
ДНТЛУОУ„Л˜ВТНЛИ ‰ЛТНЫрТ ‚ ФУ‚ВТЪflı 1830-ı „Ó‰Ó‚
5
да в стихотворении «Клеопатра» Пушкиным был «разработан
сюжет, основанный на данных исторического сочинения "О знаменитых мужах", приписываемого Аврелию Виктору» [2, 425].
Стихотворение имеет событийную канву: на своем пиру египетская царица Клеопатра предлагает любому из присутствующих купить ее ночь ценою своей жизни:
Внемлите мне: могу равенство
Меж вас и мной восстановить.
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить:
Кто к торгу страстному приступит?
Свои я ночи продаю.
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою? [2, 222]
Это стихотворение обычно включается в повесть «Египет-
ские ночи» в переработанной в 1828 году редакции. В тексте
1824 года подчеркивается прежде всего гордость царицы:
«И гордый взор она обводит // Кругом поклонников своих…»,
у нее «гордый глас», она «гордо восстает» [2, 223]. Являясь
для своих подданных кумиром («Все, Клеопатру славя хором, //
В ней признавая свой
кумир, // Шумя, текли к ее престолу…»
[2, 222]), царица в таком ключе и строит свои отношения с
ними: готовая исполнить все их желания на «ложе любви»
(«Властителей моих последние желанья // И дивной негою и
тайнами лобзанья, // Всей чашею любви послушно упою…»
[2, 223]), она за это ожидает и требует от них той самой
вели-
кой жертвы, какой является для человека жизнь. С другой стороны, она и свой поступок расценивает как неслыханную
жертву, приносимую в дар обитателям Олимпа: богине любви
Афродите (названной здесь Кипридой) и подземным богам
смерти — об этом она повествует в своем монологе:
Неслыханно тебе, Киприда, я служу,
И новый дар тебе ночей моих награда.
О боги грозные, внемлите ж, боги ада,
Подземных ужасов печальные цари!
Примите мой обет… [2, 223].
7
ирУБ‡ Д. л. иЫ¯НЛМ‡ ‚ ‡НТЛУОУ„Л˜ВТНУП УТ‚В˘ÂÌËË
6
Не случайно в монологе Клеопатры подчеркивается именно «служение» Афродите — богине, имеющей «древнее хтоническое происхождение», обладающей «космическими
функциями мощной, пронизывающей весь мир любви». Она
«считалась богиней гетер, сама именовалась гетерой и блудницей», ее любовной власти были подчинены не только люди, но
и боги
106
. В «историческом анекдоте» Аврелия Виктора глав-
ной чертой египетской царицы, составляющей основу ее столь
необычного поступка, является сладострастие — в пушкинской Клеопатре на первый план выходит сила и мощь натуры.
В редакции 1828 года психологический портрет Клеопатры
усложняется: ее холодность и презрение направлены теперь не
только на поклонников, они выражают
ее мировосприятие в
целом. Отношение к египетской царице со стороны подданных
тоже становится иным: это уже не столько поклонение кумиру, сколько любовь и обожание прекрасной женщины: «Сердца неслись к ее престолу…» [6, 387]. В 1835 году возникает
новая стихотворная редакция, написанная для прозаической
повести «Мы проводили вечер на даче…» и объединившая в
себе переработку ранее существовавших стихов с написанными вновь фрагментами.
Работе над «Египетскими ночами» предшествовали не
только стихотворные, но и прозаические опыты Пушкина в
жанре светской повести, оставшиеся в отрывках: «Гости съезжались на дачу…» (1828), «На углу маленькой площади…»
(1830—1831), «Мы проводили вечер на даче…» (1835). Все
три текста представляют собой фрагменты
жизненной истории
одной и той же героини (не случайно она везде носит имя Зинаида), запечатлевшие различные этапы ее жизни и душевного
состояния. В двух первых текстах о Клеопатре не упоминается
ни слова, однако «страстность, порывистость, неудовлетворенность Зинаиды Вольской выдают в ней психологический тип,
родственный героине пушкинского стихотворения 1828 г.»
106
Афродита // Мифы народов мира. — Т. 1. — С. 132—133.
107
Петрунина. — С. 292.
107
.
7
ДНТЛУОУ„Л˜ВТНЛИ ‰ЛТНЫрТ ‚ ФУ‚ВТЪflı 1830-ı „Ó‰Ó‚
В отрывке «Гости съезжались на дачу…» (1828) перед читателем предстает красавица «в первом цвете молодости» [6, 563],
которая «осмеливается явно презирать» [6, 565] общественные
установки. Знакомство с героиней происходит в момент ее появления на даче среди уже собравшихся гостей. В нарушение
всех приличий она уединяется с одним из них на балконе в те-
трех часов, вызывая этим иронию мужчин и явное не-
чение
удовольствие присутствующих дам. Такое поведение героини
не может не стать предметом обсуждения:
Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и вполголоса
сказала своему соседу:
— Это ни на что не похоже.
— Она ужасно ветрена, — отвечал он.
— Ветрена? Этого мало. Она ведет себя непростительно. Она мо-
жет не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает
от нее такого пренебрежения. <…>
— Признаюсь: я
щины. В ней много хорошего и гораздо менее дурного, нежели думают. Но страсти ее погубят.
— Страсти! Какое громкое слово! Что такое страсти? Не воображаете ли вы, что у ней пылкое сердце, романическая голова? Просто
она дурно воспитана… [6, 562].
принимаю участие в судьбе этой молодой жен-
Таким образом, читателю предлагается два варианта объяснения поведения героини — какой из них окажется верным,
должно определиться в ходе событий.
Краткая экспозиция не дает представления о том, как
сформировались в личности героини те или иные черты, но в
ее поступках видны решительность, сила и смелость характера. «Зинаида Вольская, — сообщает автор
, — лишилась матери на шестом году от рождения. Отец ее, человек деловой и
рассеянный, отдал ее на руки француженки, нанял учителей
всякого рода и после уж об ней не заботился. Четырнадцати
лет она была прекрасна и писала любовные записки своему
танцмейстеру. Отец об этом узнал, отказал танцмейстеру и
вывез ее
в свет, полагая, что воспитание ее окончено» [6, 563].
77
ирУБ‡ Д. л. иЫ¯НЛМ‡ ‚ ‡НТЛУОУ„Л˜ВТНУП УТ‚В˘ÂÌËË
При первом появлении в обществе Зинаида производит
впечатление человека «естественного», не испорченного условностями света, что вызывает вначале снисходительное отношение окружающих: «Ее искренность, неожиданные проказы, детское легкомыслие производили сначала приятное впечатление, и даже свет был благодарен той, которая поминутно
прерывала важное однообразие аристократического круга.
Смеялись ее шалостям, повторяли
ее странные выходки» [6,
564]. Воспринимая жизнь как своеобразную игру, она и в за-
мужестве видит прежде всего возможность примерить на себя
образ светской дамы: «Зинаида горела нетерпением быть замужем, чтобы видеть у себя весь город», — с некоторой долей
иронии объясняет ее состояние автор [6, 563]. В стремлении к
свободе от светских условностей
она готова пренебречь и
принципами приличий, и соображениями этикета, и мнением
окружающих. Но детское начало, доминирующее в ее душе и
открыто проявляющее себя в поступках, не спасает ее от ошибок, вызванных отсутствием устойчивых нравственных ориентиров. Душа и ум молодой женщины устремлены к любви, которой она не обрела
в замужестве. «Между молодыми людьми, ее окружающими, Зинаида отличила Минского», что, по
мнению автора, имело свое объяснение: «некоторое сходство в
характерах и обстоятельствах жизни должно было их сблизить» [6, 564]. Образ этого героя (в других текстах он фигурирует под именами Володский и Алексей Иванович) несет в себе явные черты
«онегинского» типа с его скукой, самолюбием
и эгоизмом. Минский, который «не любил света, но не презирал, ибо знал необходимость его одобрения» [6, 565], с готовностью включился в увлекательную для него «игру»: он «подстрекал ее ободрением и советами, сделался ее наперсником и
вскоре стал ей необходим» [6, 565]. Когда Минский понял, какие чувства испытывает к нему Зинаида, «самолюбие его было
тронуто» [6, 566]. Не ожидая от юной и, как ему казалось, легкомысленной красавицы проявления сильных страстей, молодой человек «предвидел связь безо всяких важных последст-
78
ДНТЛУОУ„Л˜ВТНЛИ ‰ЛТНЫрТ ‚ ФУ‚ВТЪflı 1830-ı „Ó‰Ó‚
вий. <…> Вероятно, если б он мог вообразить бури, его ожидающие, — добавляет автор, — то отказался б от своего торжества…» [6, 566]. Однако, вопреки его представлениям, ход
событий оказался иным. Поверив в глубину и искренность его
чувства к ней, Зинаида оставляет мужа и, переехав из центра
Петербурга на окраину, поселяется «на углу маленькой
площади». Этот сюжет разработан в отрывке второй повести, где
героиня («бледная дама, уж не молодая, но еще прекрасная»
[6, 571]) с сердечной болью убеждается в охлаждении к ней
своего избранника. В третьем отрывке («Мы проводили вечер
на даче…») Зинаида Вольская — уже «вдова по разводу» [6,
602], сдержанная и молчаливая, но с «огненными
пронзительными глазами» [6, 609]. При рассмотрении всех трех текстов
как сюжетного единства хорошо заметно, какие кардинальные
изменения происходят во внутреннем мире героини, в состоянии ее души: живой интерес к жизни и горячее желание познать ее важнейшие стороны сменяется, после перенесенных
страстей и страданий, состоянием внутренней опустошенности. Такой предстает Зинаида
Вольская в последнем отрывке,
где и появляется сюжет исторического анекдота о Клеопатре,
изложенный главным героем.
Нужно заметить, что в изображении египетской царицы
здесь появляются и новые психологические детали, и бытовые
подробности (описание нарядов, драгоценностей), отсутствовавшие в прежних вариантах, — так создается картина жизни,
до предела заполненной плотскими утехами, которые, конечно, ни в коей мере не могут утолить душевного голода:
Всечасно пред ее глазами
Пиры сменяются пирами,
И кто постиг в душе своей
Все таинства ее ночей?..
Вотще! в ней сердце глухо страждет,
Оно утех безвестных жаждет —
Утомлена, пресыщена,
Больна бесчувствием она… [6, 606].
79
ирУБ‡ Д. л. иЫ¯НЛМ‡ ‚ ‡НТЛУОУ„Л˜ВТНУП УТ‚В˘ÂÌËË
Сердечная пустота и скука, в которых прежде всего и выражается состояние пресыщения, являются следствием погружения в сферу сугубо плотских влечений и интересов, когда
жизнь оказывается заполненной исключительно удовольствиями и человек полностью сосредоточивается на них. Любовь, сведенная лишь к телесному наслаждению, неминуемо
вызывает охлаждение души и в конечном
итоге приводит к
полному бесчувствию. «В моей любви для вас блаженство?» —
полувопросительно-полуутвердительно произносит царица и
предлагает своим подданным: «Блаженство можно вам купить…» [6, 387]. Вполне естественно, что изначальное представление о блаженстве как истинном «счастии» и «высшей
108
степени духовного наслаждения»
при отсутствии духовных
ценностей связывается прежде всего с любовной страстью.
Жизнь, лишенная высокой цели, теряет свой истинный смысл:
она выглядит пустой игрушкой в руках высших сил — отсюда
и желание самого человека, особенно если он, как Клеопатра,
вознесен на самую вершину власти («Покорны ей земные боги» [6, 605]), «разыграть партию», где ставкой
является чужая
жизнь. Одновременно такая «игра» предоставляет возможность обнаружить иерархию ценностей в чужой душе: страсть
или жизнь окажутся для человека в конечном итоге выше всего?
Ситуация испытания, центральная в сюжете о Клеопатре,
становится предметом обсуждения собравшихся на даче, и самый убежденный и заинтересованный голос в этом разговоре
принадлежит главному
герою. Услышав суждение о том, что
«таковой торг нынче несбыточен, как сооружение пирамид»,
он горячо возражает: «Отчего же несбыточен? Неужто между
нынешними женщинами не найдется ни одной, которая захотела бы испытать на самом деле справедливость того, что
твердят ей поминутно: что любовь ее была бы дороже им жиз-
. <…> Да и самое условие неужели так тяжело? Разве жизнь
ни
уж такое сокровище, что ее ценою жаль и счастия купить? По-
108
Даль. — Т. 1. — С. 95.
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]