Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мировая литература в контексте христианской мысли проблемы творчества Шекспира. Учебно-методическое пособие
.pdf
Ирландские народные сказания о богах открываются разделом легенд под
названием «Завоевания Ирландии племенами богини Дану». В них говорится
о том, что «племя богини Дану, или дети Дану, как зовут их простые ирландцы,
появились в Ирландии, когда землю укрывал густой туман. Они пришли с севера,
и там, откуда они пришли, у них было четыре города… В то время королем
племени богини Дану был Нуада, но могущественнее него был Мантаннан, сын
Лира» [2, с. 219].
Т. Грачева в книге «Невидимая Хазария. Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн и мировой закулисы» предлагает свою версию появления
в ирландских легендах племени богов Дану. Она считает, что им было одно из
12 колен израилевых, которое после падения Израиля «ушло на север» [1, с. 187].
В Книге Судей Израилевых есть упоминания о Дановом колене, как о племени
«корабельщиков» и «торговцев», которое живет «за Иорданом» (5: 17).
«Северная ветвь, спасаясь от ассирийцев, – пишет Т. Грачева, – через
Средиземное море приплыла в Ирландию. В исторических хрониках, найденных в Ирландии, есть сведения, что на ирландской территории появилось сильное поселение, которое называлось "Tanlha de Danna", означающее «племя Дана»
(в ирландских легендах – племя богини Дану. – Г. К.), которое прибыло на кораблях
и изгнало из своих земель поселение местных жителей-ирландцев» [1, с. 187–188].
В древнеирландском «dan» означал «господин, мастер», может быть, поэтому
в ирландскую мифологию племя вошло в качестве богов-сидов.
Если исходить из версии Т. Грачевой, то ирландские легенды и мифы повествуют об ассимиляции евреев из колена Данова в Британии, на территории
Ирландии, в частности. Возможно, в мифологическом Лире присутствуют
еврейские корни, а его валлийская ветвь, согласно которой он является предком
короля Артура, привносит в образ короля бриттов иудейские черты.
Что касается «Истории бриттов» Г. Монмутского, то она является наиболее важным поэтическим источником трагедии Шекспира «Король Лир». Это
легендарно-историческая хроника XII в., написанная христианским писателем
по мотивам народных произведений. Факт заимствования отмечает А.Д. Михайлов
в статье «Книга Гальфрида Монмутского». Он пишет, что «в двух валлийских
мабиноги (памятниках героического эпоса) упоминается некий Лир (Llyr) –
отец основных персонажей цикла» [7, с. 208]. Однако, по мнению исследователя,
«ни морское божесто древних ирландцев, ни герой валлийского эпоса не имеют
ничего общего с персонажем Гальфрида» [7, с. 208]. А.Д. Михайлов считает,
что у Г. Монмутского эпизод с королем как факт истории Британии разработан
превосходно и, «видимо, именно потому к нему столь охотно обращались затем
многие авторы, вплоть до Шекспира» [7, с. 208].
В «Истории бриттов» Г. Монмутский сообщает, что Леир, сын бритского
короля Балдуда, «шестьдесят лет достойно правил страной» [7, с. 22]. «Провидение отказало ему в потомстве мужского пола и одарило его только тремя дочерьми, каковые звались Гонорильей, Регау и Кордейлой» [7, с. 22]. Так же, как и
у Шекспира, Леир из «Истории бриттов» решился отдать им своё королевство
и «сочетать их браком с такими мужьями, которые, взяв их за себя, стали бы
вместе с тем и властителями его государства» [7, с. 22].
21
Как и герой Шекспира, Леир Г. Монмутского устраивает проверку дочерям
(«которая любит его больше других»), «чтобы определить, какая из них достойна получить лучшую часть его королевства» [7, с. 22].
Высказывание Кордейлы из «Истории бриттов», на наш взгляд, гораздо
глубже и интереснее, чем у Шекспира, так как указывает на слабые стороны
Леира – человека, правителя и отца уже в самом начале трагической истории
короля. Кордейла Гальфрида четко осознавала, что «отца покорили льстивые
уверения старших сестер» [7, с. 22] и, в отличие от Корделии Шекспира, «пожелала
сама испытать отца» и «порешила ему ответить иначе», чем сестры. В этом
«встречном» испытании Кордейлы Гальфрид, как христианский священник, видит
проверку Леира одной из самых страшных человеческих страстей – гордынейтщеславием, проверку, которую король не прошел с самого начала ни как правитель, ни как человек и отец. И в речи Кордейлы, обращенной к нему, уже содержатся не только мудрый ответ, но и высоко нравственные наставления. Она
прямо указывает королю на несостоятельность его отцовской любви, которую
могут обмануть льстивые высказывания, имеющие намерение «за лживыми
словами скрыть правду» [7, с. 22–23].
Корделия Шекспира не отличается смелостью и прямотой и говорит об
этом «в сторону», комментируя слова сестер. Отцу же она объясняет это тем,
что «не умеет // Высказываться вслух» [10, с. 201] и любит его «как долг велит, –
не больше и не меньше» [10, с. 201]. В ответ на гнев Лира Корделия спешит
раскрыть данное положение и говорит, что отец, «добрый государь» ее «растил
и любил»: «Я тем же вам плачу: люблю вас, чту // И слушаюсь» [10, с. 201]. Таким
образом, в трагедии Шекспира дочерняя любовь становится платой за отцовский долг Лира. Вот английский текст ее речи и подстрочный перевод, сделанный нами:
Good my lord,
You have begot me, loved me:
I return those duties back as are right fit,
obey you, love you and most honour you.
Why have my sisters husbauds, if they say
They love you all? [8, с. 886].
Мой добрый владыка (повелитель),
Вы дали мне жизнь, любили меня,
Я возвращаю Вам эти моральные обязательства обратно (этот долг)
своими адекватно-равными чувствами:
повиноваться Вам, любить и очень уважать.
Зачем моим сестрам мужья, если они говорят,
что они Вам отдают всю любовь… (перевод. – Г. К.)
В отличие от Корделии Шекспира, слова Кордейлы Г. Монмутского имеют
христианский контекст пятой заповеди Христа: «Чти отца твоего и матерь твою,
да благо ти будет, и да долголети будешь на земли». Ее ответ естественно вытекает из риторического вопроса, которым она начинает свою речь, ибо дочерняя
любовь для нее так же несомненна и естественна, как жизнь, которую ей дал
отец: «Существует ли где, отец мой, такая дочь, которая могла бы мнить о себе,
22
будто она любит отца более, чем отца?» [7, с. 22]. Своим вопросом Кордейла
побуждает отца задуматься. Ее обращение предполагает и новозаветный контекст об обязанностях жены, которая «прилепится к своему мужу» и будет
с ним «одна плоть». Для героини Гальфрида кажется достаточным ответ «любить
отца как отца», но гордыня Леира требует большего – публично-пышных фраз,
которые бы возвысили его в собственных глазах и в глазах окружения. Христианское чувство уважения к родителям, заложенное Господом, у Кордейлы постоянно и глубоко. «До сих пор я всегда любила тебя как отца, да и теперь мое чувство
сохраняется во мне неизменным. А если ты домогаешься от меня чего-либо большего, то будь непоколебимо уверен в моей любви…», – упорно повторяет она
Леиру [7, с. 23].
Дальнейшее развитие действия у Г. Монмутского в целом соответствует
событиям трагедии Шекспира, за исключением концовки и нескольких значимых эпизодов «Истории бриттов». Например, у Гальфрида Леир не сходит
с ума и не играет роль сумасшедшего. Он, будучи в здравом уме, признаёт свои
ошибки и раскаивается в них, обвиняя не Бога (Небеса) и судьбу, а самого себя.
Король не проклинает дочь, но отказывает ей лишь в «почёте», каким он собрался
сопроводить свадьбы её сестёр. Как отец, Леир Гальфрида признаёт справедливость слов Кордейлы, которые она произнесла в ответ на его вопрос, «какую
любовь ты питаешь ко мне» [7, с. 24]. Леир понял цену любви старших дочерей,
«ибо не стало щедрот, и их тоже не стало» [7, с. 24], «они любили не меня,
а более щедроты мои» [7, с. 24]. Король принимает и понимает контекст слов
Кордейлы: «Ты стоишь столько, сколько заключаешь в себе, и столько же любви
я питаю к тебе» [7, с. 24], ибо не только в словах любовь, но и в делах, которые
продемонстрировала младшая дочь, когда Леира выгнали сестры. В подтверждение своей любви и преданности Кордейла из «Истории бриттов», дабы не
уронить королевское достоинство отца перед подданными, «собрала все бывшее под руками золото и серебро и, вручив их вестнику, наказала ему проводить отца в другой город, устроить его там больного и немощного, омыть,
одеть как подобает и всячески холить» [7, с. 25]. Она приказала также выделить
отцу свиту, чтобы он торжественно вступил в ее владения как король, где его
«приняли с должным почетом и вручили ему власть над всей Галлией, пока не
восстановят его в прежнем достоинстве» [7, с. 25].
Более того, Кордейла и её муж возвращают Леиру его королевство, Британию.
Он сокрушает зятьёв, «восстановив свою власть», и на «третий год умирает».
Кордейла, «взяв в свои руки бразды правления, погребла отца в подземелье»
[7, с. 25], пять лет правила государством, пока её племянники Морган и Кунединий,
не решились «захватить власть над всею Британией» [7, с. 25]. Они схватили
Кордейлу, заточили её в темницу, «где, удрученная потерею королевства, она
наложила на себя руки» [7, с. 25]. Грех самоубийства и кровная распря положили
начало, по мнению Гальфрида, междоусобной войне в Британии, которая привела к захвату страны англо-саксами, падению христианской монархии короля
Артура и дехристианизации бриттов.
23
Шекспир отвергает христианский контекст Г. Монмутского и, возвращаясь
к древним временам, судит героев не христианским судом, а языческими законами с кровной местью и ненавистью к своим врагам. Трагический конфликт
усугубляется еще и тем, что в пьесе английского драматурга врагами становятся
кровные родственники, отцы и дети. Шекспировский Лир с его необузданной
яростью и отсутствием сострадания ближе скорее к хазаро-иудейскому архетипу
(Т. Грачева), нежели к тому Леиру, образ которого создал христианский писатель Г. Монмутский.
В связи с этим вопрос, заданный шекспировским Лиром его дочерям: «Кто
из вас // Нас любит больше» [10, с. 202] – изначально предполагает элемент куплипродажи духовных ценностей, где ответ о силе дочерних чувств явится гарантией того, что «при разделе» проявленная «щедрость» отца будет пропорциональна их «заслугам». В связи с этим вполне ожидаемой является реакция
старших дочерей, говорящих то, что от них хотят услышать. Из общего настроения притворства выпадает ответ младшей дочери, нарушающий благостную атмосферу лицемерия и обмана, следствием чего становятся дальнейшие трагические
события, приведшие к гибели Корделии.
Гордыня Лира не позволила ему распознать ложь за словами старших дочерей, ведущих свою, заранее спланированную игру, в которой каждая желала получить в мужья Эдмонда, побочного сына Глостера, земли и деньги отца в придачу.
Корделия видит уловки сестёр, отказывается играть и говорит, что «когда
выйдет замуж, часть нежности и любви» [10, с. 201] она «передаст мужу», и это
естественно и согласуется с заветами Христа.
Лир-правитель, упорствуя в тщеславии, отрекается от дочери «всенародно»,
отказывается «от близости, отеческих забот и кровного родства» [10, с. 204],
предпочитая любящей дочери «грубого скифа, пожирающего своё потомство»
[10, с. 205], каковым по сути является сам. Произнося страшные слова, Лирязычник клянется «тайнами Гекаты, тьмой ночной, и звездами, благодаря которым родимся мы и жить перестаём» [10, с. 204]. Мало того, что король с легкостью раздает клятвы, что не подобает ни христианину, ни мудрому правителю,
он ещё и легко нарушает их (а ведь слово короля должно быть законом).
В книге «Творчество Шекспира» В.П. Комарова приводит довольно распространенное среди исследователей мнение о том, что «Лир в начале трагедии –
деспот, вызывающий негодование, позднее его страдания помогают ему понять
жизнь и страдания других людей» [3, с. 158]. Сама же она считает, что «Лир вовсе
не требует лести, слова старших дочерей он принимает за истину, в дальнейшем
он вспоминает, каким он был добрым отцом» [3, с. 158]. На наш взгляд, в высказывании критика нужно выделить две первых посылки, обе из которых неверны.
Лир-правитель, отец и человек, требует от дочерей именно лести и только, и
слова старших сестёр принимает за истину, иначе не произошло бы его отречения от кровных уз. Поведение короля в первой сцене В.П. Комарова определяет
как «психологический срыв», к которому Лира привел ложный вывод о том, что
«его самая любимая дочь оказалась черствой и неблагодарной, а он надеялся
жить с ней, отказавшись от власти» [3, с. 158], что также вызывает сомнение.
24
Несколько иного, но не менее противоречивого, мнения придерживается
Б. Зингерман в комментариях к трагедиям Шекспира «Гамлет» и «Король Лир»
(издание «Школьная библиотека мировой драматургии») [10, с. 347–359], который считает, что «главное противоречие трагедии состоит в том, что эгоистические страсти прикрываются здесь государственными соображениями и высшей
общественной необходимостью, а подлинные человеческие чувства и отношения возникают у людей, от общества отлученных» [10, с. 353].
В.П. Комарова же полагает, что «старый Лир не знал своих дочерей, подобно
тому, как старый Глостер не знал сыновей» [10, с. 158], Б. Зингерман убеждён, что
«когда Лир, Эдгар, Глостер расстаются со своими обязанностями и привилегиями,
…жизнь открывается им в естественном освещении, и сами они начинают вести
себя в согласии с природой человеческой» [10, с. 354]. Оба мнения критиков, на
наш взгляд, далеки от истины, так как отражают позицию самого Шекспира. Проклятия Лира, посылаемые им в адрес дочерей, невозможно оправдать «психологическим срывом» и «незнанием» (В.П. Комарова). «Расставание с обязанностями
и привилегиями» (Б. Зингерман) не гарантирует просветления и обретения любви
к ближнему.
Приведённые высказывания данных исследователей, как и многих других,
являются примером традиционного подхода к творчеству Шекспира, сводящегося к антропоцентрическому гуманизму.
В. Зингерман перекладывает ответственность за происходящие трагические
события с героев на государство, которое видится критику, как и Шекспиру,
в «хищном оскале» [10, с. 354], а В.П. Комарова пытается объяснить поступки
Лира с точки зрения научной психологии [3, с. 158]. «Вести себя в согласии
с природой человеческой» (Б. Зингерман), значит проявлять себя психологически адекватно (В.П. Комарова). При этом оба критика старательно игнорируют
христианский угол зрения, который может привести к прямо противоположным
выводам.
Так как действие трагедии «Король Лир» происходит в IX в. до н. э., а время
жизни Шекспира XVI–XVII в.в., то возникает вопрос, на который пытался ответить ещё в XIX в. П. Мериме в предисловии к «Хронике царствования Карла IX».
Можно ли к «поступкам людей, живших в XVI в.», «подходить с меркой XIX в.»?
[5, с. 116].
Так как Шекспир жил в христианской Европе и христианском государстве,
мы вправе исследовать религиозный контекст его произведений и выявить отношение самого автора к заповедям Христа. В связи с этим толкование трагедии
с психологической и общечеловеческой точки зрения становится недостаточным
и расплывчатым.
Разделяет ли Шекспир позицию Лира? Безусловно, драматург вложил в его
образ свои представления о монархе и государственном деятеле, забывая о Лиречеловеке, так как образ правителя вытеснил из его сознания любящего отца.
В начале трагедии граф Кент верно определяет нравственный облик Лира как
«гордыню без узды» [10, с. 207]. Но его гордыня не является следствием «психологического срыва» (В.П. Комарова), так как в конце трагедии король Лир не раскаивается в своих поступках, предпочитая, как Гамлет, прикрыться сумасшествием.
25
В сцене 3, в которой Лир и Корделия захвачены в плен Эдмондом, король
устраивает театральное представление перед солдатами и офицерами. Он не
старается вымолить у них жизнь для своей дочери, а предпочитает заключение
в темнице вместе с ней, лишь бы не оставаться в одиночестве. Корделия также
забывает о своём обещании выйти замуж и «часть нежности, заботы и любви»
мужу передать. В последних сценах нет и упоминания о короле французском
и о словах Корделии: «Я в брак не стану вступать, как сестры, чтобы любить
отца» [10, с. 204]. Её убивают люди Эдмонда для большей драматизации действия, и здесь Шекспир остается верен античной «трагедии мести» с катарсической
основой, трагедии, построенной на горе трупов. Зачем нужна была Шекспиру
смерть Корделии и оправданна ли она нравственным содержанием пьесы?
Думается, что ближе всех к разгадке феномена Шекспира подошел
Л.Н. Толстой, который в работе «О Шекспире и о драме» (1903 г.), в отличие
от многих критиков, негативно отзывается об английском драматурге, пытаясь
сломать установившиеся в России и на Западе стереотипы восторженного к нему
отношения. Лев Николаевич видит не положительное, а вредное «влияние эпидемического внушения о величии Шекспира», которое чревато «выставлением
перед людьми ложного образца для подражания» [9, с. 565–566].
Анализируя драму Шекспира, Л.Н. Толстой обращает внимание на многие
недостойные поступки Лира, каковыми являются не только отречение от младшей дочери Корделии, но и проклятия, посылаемые им всем дочерям. Страшно
слышать из уст отца такие слова:
Стремительные молнии, сверканьем
Ей выжгите бесстыжие глаза!
Болезнь, испепели её гордыню!
Пары болот разъешьте ей лицо! [10, с. 259].
Или, например, слова Лира, обращенные к Гонерилье на языке оригинала:
Hear, nature, hear; dear goddest!
Suspeud thy purpose, if thou didst inteud
To make this creature fruitful!
Into her womb convey sterility!
Dry up inter the organs of increase;
And from her degorate body never spring
A baby to honour her! If the must tum,
Create her child of spleen; that it may live,
And be thwart disnatured torment to her! [8, с. 89].
Дословный перевод, не обработанный поэтически, намного точнее демонстрирует внутреннюю сущность Лира, «вечный образ» которого трактуется
критиками как тип страдальца, требующий нашего бесконечного и безоговорочного сочувствия:
Внемли, природа, дорогая богиня, внемли!
Останови свой замысел, свое предназначение
Сделать это жалкое существо плодоносящей!
Принеси её чреву бесплодие!
26
Иссуши в её органах возможность к размножению.
И пусть её испорченное тело никогда не расцветет (возродится)
для дитя, которое бы её радовало.
А если она всё-таки родит,
Создай её дитя из тоски; и если оно всё-таки выживет,
Пусть будет ей крушением, противоестественным (дьявольским)
мучением для нее (пер. – Г. Козловой).
В книге «Метафоры и аллегории в произведениях Шекспира» В.П. Комарова [4]
приводит исследования Дж.Ф. Дэнби, который «доказывает, что в тексте пьесы
наиболее часто встречающееся слово «природа» связано «с общим философским замыслом Шекспира» [4, с. 132].
Исследовательница считает, что «слово «природа» в драмах Шекспира
имеет сотни оттенков значений» [4, с. 132]. Наиболее часто оно означает, по её
мнению, «противостоящий человеку мир с его собственными законами. При
этом в понятие природа включается и понятие бога» [4, с. 132]. Следуя логике
критика, человеку Шекспира «противостоит» Бог или (и), наоборот, человек
Шекспира противостоит Богу.
Так, в начале монолога Лира его слова «Hear, nature, hear» обращены
к Природе (с её языческими богами), установившей закон мировой гармонии,
а в конце – прилагательное «disnatured», связанное с дочерью и её будущим
ребёнком, характеризует противоестественные, т. е. дьявольские силы, которые
король призывает на свой род, на потомство (если таковое будет) старшей дочери.
Природа – «богиня», создавшая человека совершенным, по мнению Шекспира,
в старших дочерях допустила ошибку, и Лир бросает вызов Богу, проклиная
дочерей и своё потомство. «Исчахни и сгинь от порчи! Пропади от язв отцовского
проклятья!» [10, с. 233], – выкрикивает Лир гневные слова в лицо Гонерилье,
не задумываясь о том, что сам является виной такого поведения дочери, а проклиная её, он тем самым пресекает свой род.
Не задумывается над этими страшными словами своего героя и сам Шекспир.
Более того, эти и другие наполненные ненавистью реплики, обращенные к любимым когда-то дочерям, не смущают и многих исследователей творчества Шекспира,
видящих в Лире символ униженного и оскорбленного отца.
Но еще более удивительным является то, что Л.Н. Толстой, высказавший
свое негативное отношение к Шекспиру, также не обратил внимания на отношение Лира к дочерям. Рассматривая данный монолог, Л.Н. Толстой без какихлибо комментариев перечисляет действия короля: «Лир проклинает Гонерилу,
призывая на нее или бесплодие, или рождение такого урода ребёнка, который
отплатил бы ей насмешкой и презрением за её материнские заботы и этим показал бы весь ужас и боль, причиняемую детской неблагодарностью» [9, с. 518].
Писатель считает, что слова Лира «выражают верное чувство» [9, с. 518]. Удивительно, что это мнение писателя, создавшего философию «непротивления злу
насилием». Лев Николаевич акцентирует внимание лишь на сценических эффектах и языке драмы, делая вывод, что это «очень плохое, неряшливо составленное произведение» [9, с. 531], в котором «все лица» «говорят не своим, а всегда
одним и тем же шекспировским, вычурным, неестественным языком» [9, с. 534].
27
Думается, что, поставив вопрос о незаслуженном возвеличивании Шекспира,
Л.Н. Толстой не до конца разобрался в нём, так как утратил православную основу
своего мировоззрения. Но последствия славословия Шекспира, «когда всякому
вступающему в жизнь молодому человеку в наше время представляется как образец нравственного совершенства не религиозные, не нравственные учителя человечества, а прежде всего Шекспир» [9, с. 566], русский писатель определил верно.
Называя «миросозерцание» Шекспира «безнравственным, Л.Н. Толстой предупреждает, что, «усвоив его, молодое поколение теряет способность различения
доброго от злого. И ложь возвеличения ничтожного, не художественного и не
только не нравственного, но прямо безнравственного писателя делает свое губительное дело» [9, с. 566].
Литература
1. Грачева, Т. В. Невидимая Хазария. Алгоритмы геополитики и стратегии
тайных войн и мировой закулисы / Т. В. Грачева. – Рязань : «Зёрна – Слово»,
2009. – 400 с. – ISBN 978-5-901936-17-7. – Текст : непосредственный.
2. Кельтские мифы / составитель В. Харитонов ; перевод с английского
Л. И. Володарской. – Екатеринбург : У-Фактория, 2005. – 490 с. – ISBN 5-94799-453-4. –
Текст : непосредственный.
3. Комарова, В. П. Творчество Шекспира / В. П. Комарова. – СПб. : ЦОП
СПбГУ, 2001. – 246 с. – ISBN 5-8465-0051-X. – Текст : непосредственный.
4. Комарова, В. П. Метафоры и аллегории в произведениях Шекспира /
В. П. Комарова. – Л. : ЛГУ, 1989. – 199 с. – ISBN 5-288-00186-3. – Текст : непосредственный.
5. Мериме, П. Собрание сочинений. В 4-х т. Т.1 / П. Мериме ; под редакцией
Н. М. Любимова ; иллюстрации М. Пинкисевич. – М. : Правда, 1983. – 320 с. –
Текст : непосредственный.
6. Мифология / главный редактор Е. М. Мелетинский. – М. : Большая Россий-
ская Энциклопедия, 1998. – 736 с. – ISBN 5852702803. – Текст : непосредственный.
7. Монмутский, Г. История бриттов. Жизнь Мерлина / Г. Монмутский. – М. :
Наука, 1984. – Текст : непосредственный.
8. The Complete Works of William Shakespeare Wordsworth Editions ltd. –
1996. – 1280 с. – ISBN 978-1-840-22557-0. – Текст : непосредственный.
9. Толстой, Л. Н. О литературе. Статьи. Письма. Дневники / Л. Н. Толстой. –
М. : Художественная литература, 1955. – 764 с. – ISBN 978-00-1672343-0 – Текст :
непосредственный.
10. Шекспир, У. Гамлет, Принц Датский. Король Лир / У. Шекспир. – М. :
Искусство, 1969. – 368 с. – ISBN 978-5-00108-050-3 – Текст : непосредственный.
Некоторые аспекты изучения драмы Шекспира
«Ромео и Джульетта» в школе
(христианский взгляд)
Есть такое понятие в психологии, как инерционность мышления, предполагающая воспроизведение и сохранение в нашем сознании имиджей и стереотипов, сформированных (целенаправленно или неосознанно) под воздействием
28
искажённого понимания добра и зла. Примером подобной инерции может служить восторженное отношение критики и простых читателей к Шекспиру и его
произведениям.
В России и на Западе сложилась устойчивая традиция восприятия Шекспира
как талантливого актёра и гениального драматурга. Инерция хвалебного отношения к Шекспиру порой не позволяет критически переосмыслить его произведения,
так как рассмотрение их в свете христианской духовности может разрушить многие устоявшиеся стереотипы, сформированные возрожденческим античеловечным
гуманизмом.
Например, на вопрос «О чем трагедия «Ромео и Джульетта»?», каждый, не
задумываясь, ответит, что это трагедия о любви. И это действительно так, согласно
гуманистической системе ценностей. Однако если рассматривать произведение
в свете христианской духовности, то ответ будет прямо противоположным. Эта
трагедия содержит в себе скрытую пропаганду самоубийства и греховных человеческих страстей, ведущих при их абсолютизации к гибели души, что гораздо
страшнее физической смерти. Это трагедия учит не послушанию родителям,
неуважению к семье и не почитанию старших. Она возвеличивает эгоизм детей,
в крайнем равнодушии переступающих через близких. Она называет преступное
нарушение Христовых заповедей «почитай отца своего и мать свою», «не убий»,
«не сотвори себе кумира», «не прелюбодействуй», «не лжесвидетельствуй», «люби
ближнего своего» утверждением «передовых для того времени принципов гуманизма» (А. Аникст). Таким образом, трагедия «Ромео и Джульетта» с христианской точки зрения является не положительным, а отрицательным примером для
молодежи, поэтому учителю важно правильно подойти к её анализу, чтобы изменить традиционный подход к изучению истории Ромео и Джульетты в школе.
В этой связи нужно учитывать отрицательные суждения и отзывы о Шекспире,
которые либо замалчиваются, либо теряются в хвалебном хоре, прославляющем
английского драматурга. Среди самых авторитетных антагонистов Шекспира
одним из первых следует назвать Л.Н. Толстого, который охарактеризовал мировоззрение английского драматурга «безнравственным», «проникающим все произведения», усвоив которое, человек «теряет способность различения доброго
и злого». Думается, что современные педагоги не имеют права игнорировать данное высказывание русского классика.
Согласно «Программе литературного образования» под редакцией профессора В.Е. Маранцмана, ученики знакомятся с Шекспиром в 7-м классе, начиная
изучение его творчества с сонетов и драмы «Ромео и Джульетта». По этой же
программе в 9-м классе изучается трагедия «Гамлет». Оставляя в стороне методические рекомендации авторов программы, отметим серьезное несоответствие
между сложностью формирования у подростков правильного отношения к героям
трагедии и психологически незрелым возрастом учащихся, не способных воспринять и духовно переосмыслить материал, излагаемый учителем, а потому легко
подпадающих под общее, стереотипно-восторженное отношение к Шекспиру.
«Программа для общеобразовательных учреждений гуманитарного профиля
по зарубежной литературе» под редакцией Н.П. Михальской, предлагающая
изучать «Ромео и Джульетту» в 8-м классе, «Гамлета» – в 10-м классе, и программы общеобразовательных учреждений под редакцией Г.Л. Беленького
29
и Ю.И. Лыссого, включающие «Ромео и Джульетту» в круг чтения для 8-го класса,
«Гамлета» – 10-го класса, также не учитывают сложности произведений для незрелой и девиантной подростковой психики, которая, среагировав непосредственно
на внешние эффекты страсти Ромео и Джульетты, может навсегда запечатлеть
в архетипе подсознания самоубийство как положительный стереотип поведения,
сопровождающий юношескую влюблённость. Более того, подросток может перенести этот поведенческий стереотип во взрослую жизнь и в дальнейшем представлять любовь и отношения между мужчиной и женщиной как смертельно
опасные и непременно ведущие к трагической развязке.
В этой связи, думается, необходимо пересмотреть программы по зарубежной литературе и перенести изучение сложных произведений, таких как «Ромео
и Джульетта», «Гамлет», в 10–11-е классы, чтобы исключить их возможное
негативное воздействие на неустойчивую психику подростков, так как, по словам Л.Н. Толстого, «внушение о том, что произведения Шекспира суть великие
и гениальные произведения, представляющие верх как эстетического, так и этического совершенства, принесло и приносит великий вред людям» [4, т. 2, с. 283].
Эта претензия русского писателя к английскому классику очень серьёзна,
и, наряду с несомненными достоинствами Шекспира как драматурга мирового
уровня, необходимо уметь видеть и его недостатки, которые тем более опасны,
чем выше уровень таланта.
Чтобы не быть голословными, вновь обратимся к авторитетному мнению
Л.Н. Толстого и его высказыванию о нравственном содержании, как «необходимом условии для истинного художественного произведения» [4, т. 2, с. 210].
Это, прежде всего, «знание» писателем «различия между добром и злом». Произведение, «не имеющее в своей основе религиозного начала, есть не только не
важное, хорошее дело», «но самое пошлое и презренное дело» [4, т. 2, с. 285].
Авторы программ не учитывают и тот факт, что Шекспир жил в христианской стране, поэтому его произведения могут рассматриваться с позиции отношения Шекспира к заповедям Христа. Нельзя не прислушаться и к мнению
Л.Н. Толстого о том, что «ничтожные и безнравственные произведения Шекспира
и его подражателей, имеющие целью только развлечение и забаву зрителей, никак
не могут быть учителями жизни», ибо «учение о жизни даёт только настоящая
религиозная драма» [4, т. 2, с. 286].
Можно соглашаться или не соглашаться с этими словами русского классика,
но игнорировать их нельзя, как нельзя лишать учащихся свободы выбора собственной позиции.
Нельзя также опираться только на односторонне положительные отзывы
о Шекспире, например, статью А. Аникста, служащую своеобразным введением к
трагедии «Ромео и Джульетта» в книге серии «Школьная библиотека» и пропагандирующую так называемую «религиозную эмансипацию», «освобождение
от религиозных и сословных предрассудков» (А. Аникст) [6, с. 6].
В статье А. Аникст называет Шекспира «замечательным английским драматургом», «величайшим художественным гением», автором «непревзойдённых
образов трагедий» [6, ч. 1, с. 5] эпохи «великого учения гуманизма, утверждавшего силу и красоту человека» [6, ч. 1, с. 5]. Критик не упоминает о том, что
это была эпоха грандиозного краха западного католицизма, влекущая за собой
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]