Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

— и это было театрально, и нехорошо,

и жалко, и печально.

. «Чтобы предупредить вас, Алексей Андреевич, — сказал я Шувалову, — а то бы вы дали ему прозвище раньше меня».

вольно давно. Мое знакомство с ним произошло в не совсем обыч-

Я отослал письмо обратно; я не знал ни его страшного значения, ни всей силы чувства, которое было вложено в эти два листка. Конечно, я не мог прочесть письмо, адресованное не мне; но я должен был бы почувствовать, что дело обстоит не просто и что в этом письме есть гнев и печаль сильного человека и предчувствие смерти близкого существа. Я на этом примере мог лишний раз убедиться, насколь­ко я был лишен той душевной чувствительности, которая у извест­ных людей — я знал таких людей — точно предшествует событи­ям и заставляет их бессознательно, но почти всегда верно опреде­лять значительность того или иного факта, случающегося с ними. Для таких людей письмо, в результате которого совершатся из­вестные и имеющие для них значение вещи, не похоже на письмо обыкновенное. Я очень хорошо понимал теоретически, что письмо, после которого должна наступить чья-нибудь смерть, по природе своей отличается от письма с поздравлением, но, взяв оба эти письма в руку, я не мог бы узнать, которое из них какое, — и остался бы глух к языку предметов, не увидел и не понял бы, что с той или иной вещью произошли неуловимые, но несомненные из­менения оттого, что ее держал в своих пальцах умирающий или близкий к сумасшествию человек. Я знал одного литературного критика, который рассказывал мне, как он, снимая дом во Фло­ренции, отказался от выгодных условий контракта только потому, что посмотрел на руки владельца дома — и они произвели на него томительное и ужасное впечатление, настолько сильное, что ника­кие убеждения не могли на него подействовать; и он отказался и

ушел. Через несколько дней хозяин этого дома был арестован, и выяснилось, что он убийца-маньяк и что на его совести несколько жертв, которых он задушил этими руками. А я бы, наверное, ни­когда не увидел этого. Это было тем более странно, что я не был уравновешенным и спокойным человеком и всегда очень страдал от беспрепятственных душевных потрясений.

Я всегда переходил от радости к отчаянию — в самых непод­ходящих обстоятельствах; и у меня создалось такое впечатление, что с самого начала в моей психологической жизни произошла какая-то резкая ошибка во времени и потому все случается не тог­да, когда следует. Как часто мне приходилось делать необыкно­венные усилия, чтобы не рассмеяться в ту минуту, когда смех по­казался бы оскорблением или просто результатом душевной не­нормальности; и какие мрачные, почти физически тяжелые предчувствия одолевали меня иногда — в то время как все было хорошо и благополучно. И всегда меня вел в этом точно какой-то фальшивый магнит или испорченный компас, и я попадал не туда, куда надобно, и не тогда, когда нужно.

— Я имею удовольствие видеть?.. — он назвал мою фамилию.

— К вашим услугам. Садитесь, пожалуйста.

Я согласился; вечером мы встретились. Он спросил меня, читал ли я письмо, которое получил по ошибке. Я очень удивился и ска­зал, что прочел только обращение.

— Я так и думал, я так и думал, — поспешно проговорил он. — Видите ли, я никогда так не раскаивался в том, что ошибся адресом.

— Даже вот как?

— Непременно.

— Многим ваш ответ показался бы странным.

Сверлов засмеялся:

— Кому — «многим»? Это тем, что работают? Но ведь это же люди или, вообще говоря, некомпетентные, или погибшие. Неко­торые из них были способны это понять до того, как усвоили про­фессиональную психологию, — это адвокаты, врачи, инженеры, ставшие шоферами или сверлильщиками. А люди, которые всю жизнь работали — именно в этом смысле, — просто лишены из­вестной части сознания, она у них атрофирована. Да и вы о них рассуждать не можете, так как ровно ничего общего у вас с ними нет. Ну-ка поговорите с французским рабочим.

— Я говорил, — сказал я, — я сам был рабочим.

— Ну и что же?

— Они считали меня ненормальным.

— А не думаете ли вы, — сказал я, — что в этой пустоте нет женщины; но как только ваше воображение начинает работать, то первый образ, который оно создает, это образ женщины?

. Его одежда вводила в заблуждение многих людей, которые на улице обращались к нему с просьбой о помощи, а у бедного Бориса Ар­кадьевича с утра ничего во рту не было. Один мой знакомый, счи­тавший себя физиономистом («Какой он физиономист? Он дурак, а не физиономист», — сказал с раздражением Борис Аркадье­вич), заметил после того, как увидел Сверлова:

Я долго не знал, что делает Борис Аркадьевич со своим об­ширным досугом. Читать он не любил — вернее, перечитывал по несколько раз все одни и те же книги.

Следовательно, Борис Аркадьевич тратил время не на чтение.

рье с невольным испугом, — какое страшное лицо.