Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

— Да, несомненно, — сказал я. — Это мне тоже всегда каза­лось необъяснимым. Но не забывайте, что Аттила, вопреки обыч­ным представлениям о нем, не был варваром в подлинном смысле слова. Он учился в Риме, и в нем Лев Первый нашел, вероятно, достойного собеседника.

— Я не думаю, чтобы у него были особенные иллюзии, он че­ловек неглупый, — сказал я. — Но вопросы тебе он будет ста­вить.

телефонный звонок, я продолжал жить на Лидо в бездумном и блаженном ничегонеделании, как я жил на Ривьере до приезда Лу. С некоторого времени я чаще всего вспоминал это однослож­ное имя — может быть, потому, что в моем представлении воз­никала теперь вместо Маргариты Сильвестр, француженки из Ниццы, американская авантюристка Луиза Дэвидсон, просто Лу, и в этом одном слоге было заключено больше событий и было больше содержания, чем во французской звуковой фальсифика­ции — мадам Маргерит Сильвестр. Я был к тому же уверен, что Лу, такая, какой она была в Америке, была не похожа на мадам Сильвестр — не по чертам лица, росту и фигуре, а по общему вы­ражению. Я помнил удивительное изменение ее голоса, когда она говорила резким тоном с американским туристом в Каннах. Веро­ятно, в Америке у нее было другое выражение глаз и лица, может быть, даже другая походка и, несомненно, другая манера себя держать. В этом смысле ее перевоплощение во Франции могло бы, наверное, ввести в заблуждение тех, кто знал ее в Америке. Самым странным, однако, мне казалось то, что она меньше всего была похожа на женщину, у которой была такая бурная жизнь. Неизменно холодное выражение ее лица никак не предрасполага­ло к желанию завязать с ней знакомство и к уверенности, что эта попытка увенчается успехом. Конечно, это было впечатление об­манчивое, и, судя по тому, что рассказал мне мой американский собеседник, Лу можно было упрекнуть в чем угодно, но не в хо­лодности, если речь шла о возможности сближения с ней. Но чем больше я думал о ней, тем больше мне казалось, что американская полиция далека от истины — не в вопросе о том, кто убил Боба Миллера, а в своем представлении о Лу Дэвидсон, вполне опре­деленном и крайне несложном: опасная женщина, которая прове­ла свою жизнь в уголовной среде и которая способна на всякое преступление. Это было далеко не так просто, и если в этом была часть истины, то этим все не исчерпывалось, и, может быть, вто­рая часть истины была совершенно другой, и именно она была са­мой важной.

Из каких глубин моего сознания возникла во мне эта любовь к Венеции? Почему, когда я первый раз попал в этот город, у меня было впечатление, что я наконец вернулся туда, хотя я там никогда до этого не был? У меня не было такого ощущения ни в Генуе, ни в Вероне, ни в Риме, ни во Флоренции, ни в других городах и странах. Мне казалось, что я всегда знал эти повороты каналов, эти площади и мосты, этот незабываемый воздух летних венецианских вечеров, это море, эту лагуну. Это был пейзаж, который поглощал и раство­рял в себе все, что ему предшествовало в пространстве и времени, в нем тонули все воспоминания о других местах, все города разных стран: громады Нью-Йорка, улицы Парижа, озера, реки, моря — все, что я знал раньше. И вот, возникая из всего этого в неудержи­мом движении, освещенная солнцем, окруженная морем, предо мной была Венеция, самое гармоническое из всех моих видений.

Мервиль знал Венецию лучше, чем я. В числе его увлечений тем или иным периодом истории или культуры на одном из первых мест была итальянская живопись, о которой он мог говорить часа­ми, и я помнил, как при мне он спорил с Артуром, который пока­зывал нам свое последнее приобретение, историю искусства в трех томах с прекрасными репродукциями. Мервиль утверждал, что книги историков искусства — это чаще всего та или иная система классификации, к которой прибавлено несколько суждений обще­го порядка, неопровержимых, по лишенных глубины личного вос­приятия и попытки проникновения в тот исчезнувший мир, где возникало непостижимое вдохновение Тинторетто или Карпаччио.

Но Эвелина никогда не играла в жизни Мервиля роли его спут­ницы. Те женщины, которые играли эту роль, все до одной отлича­лись неспособностью что-либо понять в области отвлеченных представлений, философских систем и эстетических концепций, которая была неотделима от существования Мервиля. Те из них, которые были умнее, делали вид, что они следуют за ним в его рас­суждениях и тирадах, но это не могло даже его привести к сколько­нибудь длительному заблуждению по поводу их возможности что­то действительно понять в этих его увлечениях, которые им каза­лись в одинаковой степени праздными и непостижимыми.