Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

и, вопреки ожиданию, она почти не защищалась и была готова со­гласиться со мной.

— Ты не думаешь, в частности, что роль владелицы ночного кабаре тебе мало подходит? Этот обязательный дурной вкус, эти посетители, что может быть более презренного?

— Никто из нас не святой, — сказала она, — ни ты, ни я. Но ты напрасно так упорно убеждаешь меня. Кто тебе сказал, что я до конца жизни останусь собственницей «Fleur de Nuit»?

Я несколько раз с удивлением спрашивал себя, почему, соб­ственно, теперь вопрос о том, что делает и как живет Эвелина, так занимал меня. В конце концов, не все ли равно, хотела ли она от­крыть театр или экспортное предприятие? Такой эпизод тоже был в ее жизни, и она обнаружила незаурядные коммерческие способ­ности, но увлеклась одним начинающим композитором и уехала с ним в Италию, бросив все почти на произвол судьбы и передав до­веренность на ведение дел Мервилю, который быстро ликвидиро­вал их с довольно крупной выгодой, и, когда Эвелина вернулась в Париж одна, он передал ей значительную сумму, от которой через короткое время не осталось ничего, и Эвелина уехала навсегда, как она сказала, в Южную Америку. Ей был устроен прощальный прием с шампанским у Мервиля, и Эвелина говорила, что никогда нас не забудет.

— Эвелина во всей ее славе, — сказал Мервиль. — Я наде­юсь, ты с нами поужинаешь?

— Эвелина — это своего рода мементо мори. Она неизбежна, несокрушима, и ничто не может ее остановить.

— Это верно, — сказал Мервиль. — Но согласись, что она неотразима.

— Несомненно, — сказал Артур.

— Ты говоришь так, как будто все можно подвести под какие­то правила. Выходит, что если я делаю глупость, то я всегда, всю жизнь, должна за нее расплачиваться. Я должна отказаться от всего, что мне еще, быть может, предстоит, и посвятить свое суще­ствование заботам о Котике? Ты говоришь — обязательства. Но когда речь идет о чувстве, которое умерло или умирает, то о каких обязательствах можно говорить? Я понимаю, если есть семья, дети, быт. Но если ничего этого нет?

которое не может быть ни глубоким, ни длительным, и ты это зна­ешь. Проснись наконец, черт возьми, и начни жить по-человечески.

— Почему ты никогда этого не сделал?

— Не знаю, — сказал я. — Может быть, потому, что ты еще не созрела для этого. То, что ты живешь не так, как нужно, это ты всегда понимала, ты достаточно для этого умна. Но, может быть, наступит день, когда ты это почувствуешь, то есть произойдет то, чего не могут заменить никакие доводы, как бы неопровержимы они ни были. И вот, когда это случится — и если это случится, — ты станешь такой, какой ты, мне кажется, должна быть. Но когда? И настанет ли когда-нибудь такой день?

— Я в этом не сомневаюсь. И я не сомневаюсь, что ты счита­ешь, что тот, на кого падет мой последний и окончательный выбор и с кем я действительно свяжу свою жизнь, должен будет простить мне все, что этому предшествовало.

— Его заслуга будет небольшая, — сказал я. — Прощать тебе нечего. В конце концов, ничего дурного ты не делала — ты вреди­ла прежде всего самой себе.

Мервиль позвонил мне из Рима. Это было в десять часов вече­ра, через две недели после телефонного вызова из Мексики.

Он явился в назначенное время. Я заметил сразу же, что он на­ходился в состоянии, далеком от безудержного восторга.

— Это не так просто, — сказал он. — В одном я уверен: ни­когда в моей жизни до сих пор не было ни таких серьезных про­блем, ни такой ответственности за то, что происходит или может произойти. Мне предстоит множество трудностей. Что такое эти трудности, я постараюсь тебе объяснить. Начнем с того, что Лу была против моего прихода к тебе. У меня такое впечатление, что она тебя боится.

— Ты не отдаешь себе отчета во всем этом, ты не знаешь, что такое Лу.

— Да, конечно, но все-таки объяснить такую простую вещь… на это достаточно пяти минут. Тем более что она производит впе­чатление женщины неглупой.

— Дело не в этом. Она жила до сих пор в мире, о котором мы не имеем представления, где опасность ждет тебя на каждом шагу, где никому нельзя доверять и где главное значение имеют угрозы или шантаж. Ты понимаешь? И тот, кто сильнее, у кого есть власть, мо­жет позволить себе все, потому что другие его боятся. Нечто вроде этого — почти бессознательно, если хочешь — определяет отноше­ния между мужчиной и женщиной. Один из двух всегда, как она, вероятно, думает, сильнее другого, и тому или той, кто слабее, оста­ется только подчиняться. И вот у нее, по-видимому, создалось впе­чатление, что у нее надо мной есть какая-то власть. Вместе с тем

— Да, конечно, но это серьезнее. Она сказала, что понимает, что я не такой, как другие. Ты заметишь, что это тоже не ново, и будешь прав, но у нее все приобретает особый характер, — и что я могу ставить ей свои условия, — опять-таки понятие о власти. Я повторил, что она совершенно свободна и что ей нечего бояться какого бы то ни было принуждения. Я добавил, что у меня есть не­сколько старых друзей, которыми я не пожертвую ни для кого, и что если она это считает неприемлемым, то я даю ей право и воз­можность распоряжаться своей свободой.

— Да, да, — нетерпеливо сказал он. — Но в области этиче­ских понятий ей ничего не нужно было объяснять.

— Нет, у меня о нем есть некоторое представление.

— О себе я этого сказать не могу. И вот Лу жила именно в этой среде, во всяком случае, ей часто приходилось иметь дело с этими людьми. Это была не ее вина, она всегда стремилась оттуда уйти и жить иначе.

— Она в этой среде была исключением, — сказал Мервиль. — Она знает четыре языка — английский, французский, испанский и итальянский, она чему-то училась, и у нее есть нечто похожее на культуру, конечно, очень поверхностную, тут себе иллюзий стро­ить не следует. Но это, в общем, второстепенно. Есть главное — и об этом труднее всего говорить. Именно оно все определяет, и, когда ты это поймешь, тебе становится ясно, что все остальное не имеет или почти не имеет значения.

— Бросим эти парадоксы, — сказал он, — даже если ты в какой-то степени прав, то сейчас дело не в этом. Ты сам говоришь, что у многих людей есть несколько жизней. Я тебе это напоминаю. Одна из них — это биография, которая определяется местом рож­дения, национальностью, средой, образованием, бытовыми усло­виями. Но наряду с этим есть другие возможности, потенциаль­ные, в этом же мужчине или в этой же женщине. Они могут ни­когда не осуществиться. Но именно эти непроявленные еще возможности, именно это — вторая природа того или той, о ком идет речь, подлинная, в тысячу раз более важная, чем биографиче­ские подробности. Это главное, а остальное второстепенно. Ты со мной согласен?

— В некоторых случаях да, если хочешь. Но трудность заклю­чается в диагнозе.

— Жизнь Лу, если это постараться выразить в нескольких словах, это отчаянная борьба, в которой почти не было перерывов, это общество людей, за каждым движением которых надо было следить и надо было держать наготове оружие — так сказать, символически, понимаешь?

ния в газетах, что случилось? Как произошла новая встреча? Ар­тур мне говорил об этом, но очень коротко. По его словам, это не ты ее нашел, а она пришла к тебе.

— Тебя зовут Луиза Дэвидсон, — сказал Мервиль. — Ты ро­дилась в Нью-Йорке, и тебя разыскивает американская полиция, потому что думает, что ты убила Боба Миллера, который был че­ловеком с уголовным прошлым и твоим любовником. Поэтому ты отказалась сопровождать меня в Нью-Йорк, сказав, что ты не переносишь путешествий в аэроплане. — Мервиль сказал это со­вершенно спокойным голосом.