Возвращение Будды. Эвелина и ее друзья. Великий музыкант

Она пришла ко мне, на этот раз даже не позвонив по телефону. Были сумерки ноябрьского дня. Она вошла, сняла свою шубку — ту самую, в которой она явилась к Мервилю после возвращения из Южной Америки, — и осталась в черном платье. На ее шее было жемчужное ожерелье, как в ту ночь, когда происходило открытие ее кабаре, почти год тому назад. Я обратил внимание на непри­вычную для нее медлительность движений, выражение ее глаз, за­думчивое и печальное, и ее изменившийся голос, который, как мне показалось, стал ниже и глубже. Она прошла в мою комнату, где горела лампа только на моем письменном столе, и села в кресло. Свет падал на ее лицо, оставляя все остальное в тени.

Если бы она мне это сказала при других обстоятельствах, рань­ше, я бы ей ответил, что это на нее не похоже, она всегда знала,

Я передвинул лампу, и Эвелина ушла в тень, так что ее голос доходил до меня из полутьмы. Я еще раз подумал о том, насколько он изменился; мне казалось, что, если бы я услышал его из сосед­ней комнаты, не зная, что это говорит Эвелина, я бы его не узнал. Это было, конечно, неверно, но мне так казалось оттого, что Эве­лина говорила не так, как обычно, и не то, что обычно.

— Одно ясно, — сказала она. — То, что глупее жить, чем я жила до сих пор, трудно. И я устала от этой глупости.

— Когда Котик уходил, я дала ему чек — у него нет денег, ему будет трудно, ты понимаешь? Ты можешь себе представить, как он на это реагировал?

— Да, все то же самое. Но у меня никогда не было так тяжело на сердце, как в день его ухода. Ты это понимаешь? А я его по­настоящему не любила, теперь это для меня яснее, чем когда бы то ни было. Откуда же эта печаль?

— Он человек простой, судя по всему, — сказал я, — особен­ных требований к нему нельзя предъявлять.

— У него нет других тем, — сказал Артур. — О том, что было самым главным в его жизни, то есть о его уголовном прошлом, он нет говорит ни слова.

— Тогда единственное, что остается, это приписывать ему чув­ства, ощущения и мысли, которых у него не было и не могло быть.

— У тебя действительно несчастный вид. Хорошо, мы с тобой этим займемся. Будем работать.

Артур был прав — это было нелегко. Не было ничего более бессодержательного, чем рассказы Ланглуа. Но в чем Артур оши­бался, это в том, что он не может ничего написать. Ему достаточно было толчка — и повествование начинало развиваться. Конечно, это не имело ничего общего с тем, что говорил Ланглуа. В его кни­ге появились описания Парижа, ссылки на авторов, о которых Ланглуа, конечно, никогда не слышал, соображения о живописи вообще, страницы, посвященные искусству Жоржа де ла Тур.

— К моему изумлению, остался доволен.

задерживаться. Идем дальше.

В конце концов, это был единственный выход из положения — писать книгу воображаемого человека, которого никогда не суще­ствовало. Все женщины, о которых говорил Ланглуа, были тщатель­но и подробно описаны. Были описаны города, в которых бывал Ланглуа: Марсель, Вена, Стамбул, Алжир, Нью-Йорк, — и каж­дому из них было отведено несколько страниц.

— Я это знал всегда, — ответил Артур, — Он человек при­митивный и невежественный, но он далеко не глуп.

— Ты это упорно называешь фальсификацией, и теоретически ты совершенно прав. Но представь себе кого-нибудь, кто ничего не знает о Ланглуа и прочтет книгу его воспоминаний. И Ланглуа не будет в живых. Тогда для читателя этой книги он будет таким, каким ты его описал. И вот вопрос: что важнее? То, каким он был на самом деле, или то, каким он возникает со страниц твоей книги? В первом случае это биография человека с уголовным прошлым. Во втором — это романтизм, движения души, созерцание, пони­мание того, что всякая любовь неповторима. Действительность и фальсификация. Что лучше, Артур?

— Я бы так никогда не написал, — сказал он, — я бы не мог. Но для тебя это стилизация, нечто вроде упражнения и тебе все равно, соответствует ли это действительности или нет.

— Таким образом, твое впечатление, отражающее действи­тельность, то есть посещение Лувра, скажем, неделю тому назад, это впечатление уходит от современности в XVI и XVII столетия и заключает в себе несколько страниц истории и истории искус­ства, относящихся к тому времени, когда эти портреты были на­писаны. С этой оговоркой я твою действительность принимаю.

— И медленный путь к смерти, Артур. Посмотри на лицо Ланглуа — более неопровержимого доказательства этого быть не может. Ты никогда не говорил с ним все-таки о другой стороне его жизни, о той, которую он обходит молчанием?

— Где?

— Артур знает, — сказал Андрей и повесил трубку.

Артур явился в половине первого и сказал, что мы едем... Он посмотрел в свою записную книжку, где был отмечен соответству­ющий адрес. Я пожал плечами: это был один из самых дорогих ре­сторанов Парижа.

— Зачем ему это нужно? — сказал я.

— Мне кажется, что ему еще долго предстоит испытывать от этого удовольствие, может быть всегда.

— Я тебе могу это объяснить, — сказал Андрей. — Это по­тому, что он живет не так, как нужно.

— Ты теперь знаешь, как нужно жить? — сказал я.

— Я знаю одно, — ответил он. — То, чего тебе не хватает, это движение. Ты сидишь почти безвыходно в твоей квартире, в четы­рех стенах, погруженный в книги, и я хотел бы тебя спросить: ког­да, собственно, ты живешь? Или когда ты собираешься жить? Что тебя интересует? Что занимает твое внимание? Тот или иной обо­рот чужой мысли, тот или иной стилистический прием, то или иное понимание мира, изложенное давно умершим автором? Где в этом настоящая жизнь? Почему ты сам себя осудил на это одиночное заключение? Ты раньше не был таким, мы все это помним. У тебя были увлечения. Ты занимался спортом. Что от всего этого оста­лось? У тебя нет стремления к чему-либо, нет женщины, которую ты любишь, есть только это твое упрямое созерцание. Подожди, когда тебе будет восемьдесят лет, тогда у тебя будет время на это. А сейчас... То существование, которое ты ведешь, подходило бы для очень пожилого, больного и усталого человека. Но ты, слава богу, не стар и совершенно здоров — и откуда у тебя могла бы быть такая непонятная усталость? Что могло произойти? Почему ты не испытываешь ни бурной радости, ни бурных огорчений, как Мервиль, почему ты не холоден и не горяч? Что, в конце концов, с тобой случилось? Почему ты не живешь, а смотришь, как живут другие? Ты находишь, что это нормально?